— Скажи, может человек с первого взгляда влюбиться в женщину?
От ужаса у меня даже дух захватило. Что здесь происходит за моей спиной? Я не ответил, меня как будто удар хватил. Катынка вышла на кухню, потом вернулась, но ответить ей я все еще был не в состоянии. Мой мозг лихорадочно работал, он боролся, ища оружие: я упорно искал слова, которые помогли бы мне притянуть назад ее изменчивое сердце. Наконец я заявил, что, как только станет возможным, я женюсь на ней, я так хочу, потому что люблю ее и ее детей, я хочу им быть отцом. Но сказанное мною вышло, видимо, глупо, неловко, и Катынка с досадой махнула своей хорошенькой ручкой и отвернулась от меня.
А поскольку беда влечет за собой беду, пошли и сплетни. Видимо, вся моя конспирация была напрасной, поползли все же слухи о том, что к Катынке ездит молодой человек из Пешта, что он у нее и ночевать остается — словом, веселая вдова живет в полное свое удовольствие. Во всяком случае, мадам Шлезингер уверяла, что так говорят. (Я же и поныне считаю, что эти слухи распространяла главным образом она сама.) Мою любимую эти сплетни возмутили. «Как они смеют так говорить? На каком основании? Какая подлость!» — кричала она исступленно и стала мне перечислять, к какой соседке какой любовник ходит, но ничего, и она скоро пойдет в церковь ползать на коленях, пострижется в монахини или выйдет замуж за первого попавшегося, и тогда ей будет наплевать на всех и каждого. Меня больше всего потрясало то, что нигде ни разу в ее планах на будущее обо мне не упоминалось…
И ко всему этому добавилась еще одна сплетня, к сожалению, по моей вине. Катынка как-то в интимный час рассказала мне, что со своим мужем она не так-то уж и хорошо жила, они часто ссорились, муж тиранил и вечно муштровал ее, называл легкомысленной, считал даже кусочки сахара. Я был достаточно глуп и поведал об этом моему другу Беле, он поспешил передать это своей зазнобе, Жуже. Жужа сильно обозлилась и немедленно написала своей сестрице: она называла Катынку неблагодарным существом, привлекала к ответу за то, что подвергла поруганию память своего мужа, которому она должна быть за многое благодарна, что ей стыдно за сестру и больше она не желает видеть ее. Это письмо прибыло немного раньше моего приезда в Комаром, я о нем и понятия не имел и почуял большую беду лишь тогда, когда Катынка встретила меня словами:
— С меня хватит, вот так.
— Что значит, «хватит, вот так»? — спросил я, похолодев от страшного предчувствия.
— Все кончено!
И хотя на этот раз мне удалось с большим трудом оправдаться, я чувствовал, что наша любовь тяжело ранена. Дети еще не спали, они встретили меня радостным визгом, так как я им всегда привозил какие-нибудь интересные мелочи, и Катынка тоже немного оттаяла, во время ужина она даже тихонько напевала:
После двух нежных ночей в понедельник мы расстались, помирившись. Но уже в среду меня словно молнией ударило ее письмо. Она писала, чтобы я не приезжал в субботу. Чтобы пока что не приезжал, большего она в письме сказать не может, позднее все объяснит. Я тотчас же решил просто не принимать это письмо к сведению. Письма я не получал, ничего не знаю и не ведаю. И с этой минуты до самой субботы я только и делал, что строил планы о том, как я верну ее любовь. Я не буду ни словом упоминать о письме, более того, сделаю ей ласковое внушение, почему, мол, она не писала целую неделю, и, не дав ей опомниться, сам первый заговорю о разрыве, причина, дескать, в том, что в меня влюбилась красивая девушка из Будапешта, я, кажется, и сам ее люблю, и что я приехал проститься. Эту будапештскую девушку я обдумал до мельчайших подробностей, у нее рыжевато-русые длинные волосы, она из богатого, знатного дома, зовут ее Кристиной; познакомились мы с ней в университете, и нас сблизила наша увлеченность литературой и искусством (особый, боковой удар за то, что она не прочитала подаренные мною книги).