Спрятавшись за иву, я сбросил с себя одежду. Никого здесь в этот ранний час не было. Я вошел в реку: вода ее была прохладной, она зашипела у моего бедра белой оборкой. Я лег на спину, определяя, где течение прохладнее и где теплее, и поплыл размеренными большими гребками. Хорошо было, бесконечно хорошо и мудро. Потом я опять лежал на спине, плескался, фыркал, уходил с головой под воду: пусть проникнется все мое существо, пусть прополощется каждая моя частица утешительницей водой, пусть протечет сквозь меня вековечная река Дунай.
Перевод И. Миронец.
Акош Кертес
СВЕТ ПОД КРЫШАМИ
«Теперь, когда к ремонту кузовов мне прибавили еще и мойку машин, я управляюсь со всем не спеша и могу, наконец, и для себя что-нибудь сделать: нож мне надо направить, садовые ножницы сломались, жена покоя не дает — сделай ей картофелемялку, на хлев нужны новые петли, задвижка, да всего и не вспомнишь сразу…»
Венцель Помера, пятидесятидвухлетний слесарь-жестянщик будапештских транспортно-ремонтных мастерских, склонился над тетрадкой и снова пробежал глазами столбцы цифр.
«Итак, с мойкой покончено, на это дело у меня ушло четыре часа. На кузов я запишу три — итого семь. Для кузова вообще-то нужно четыре часа, если делать аккуратно; стало быть, у меня остается свободный час».
Он присел возле шкафчика. Здесь, в уголке, чего только не было: куски холста и обрезки кожи, подшипники и консервные банки, детали от часовых механизмов, изношенные зубчатки, угольные электроды от негодных батареек карманных фонарей — все, что Помера накопил за полжизни: «Авось пригодится». И весь этот хлам был у него на учете, он точно помнил, например, куда положил десять лет тому назад три фибровых кольца. Придвинув к себе лист жести, он разложил в его тени нужные предметы. Потом зажег горелку. Но тут же инстинктивно загасил ее и опустил руки.
Раскрылась дверь, и солнце шустро бросило на тусклый бетон ослепительно желтый квадрат. В квадрат тотчас же решительно ступила человеческая тень с четкими контурами, и вот квадрат остался позади нее. Затем, точно повторение первого видения, появилась другая тень, еще одна, еще. Их было человек десять-двенадцать. Одежда у всех одинаковая — полинялые, застиранные комбинезоны, в руках — странные сплюснутые ведра, похожие на ведра пожарных, на плечах — стремянки. Они шагали гуськом среди верстаков след в след. Извивающаяся цепочка равномерно продвигалась вперед. Последний затворил железную дверь, изгнав лучистый свет, и мастерская погрузилась в прежний сумрак.
Было начало апреля и начало дня.
Группа остановилась посреди мастерской: люди внимательно вглядывались в стекольчатый потолок. Бетонные столбы устремлялись вверх, поддерживая арки перекрытия. Стекла эти изнутри грязно-серой пеленой заволакивали идущий к потолку дым, пыль, копоть, а снаружи мусолил дождь, так что даже синева весеннего неба казалась сквозь них осенней тучей. Множество небольших одинаковых квадратов напоминало тюремную решетку, они казались еще мрачней от равномерно пересекавших перекрытие бетонных арок.
После короткого совещания пришельцы разложили на полу свои переносные лестницы, скрепили их. Получились стройные и гибкие стремянки, которые тут же были приставлены к стене. Подвесив к широким кожаным поясам наполненные водой ведра, люди в комбинезонах подобрались к окнам. Свой путь они продолжали уже бочком по узкому, не шире сорока сантиметров, подоконнику; принесенные ими легкие лестницы с резиновыми наконечниками были теперь приставлены к выступу, это дало возможность добраться до самого верхнего ряда окон, где чистильщики со знанием дела, балансируя и ловко выгибаясь, стали проворно мыть стекла.
В мастерской воцарилась глубокая тишина. Слесари, онемев, не мигая, глядели вверх. У каждой лестницы, где для большей надежности осталось по одному человеку, теперь толклись желающие помочь.