Бригадир лишь мельком взглянул туда, у него была горячая пора: он не знал, за что приниматься. Меж тем в темную, закопченную мастерскую медленно, исподволь, начинал проникать свет. Сначала пробилась тоненькая струйка его; она, мягко задев смуглые ноги сварщицы, лужей разлилась у вальцовки. Вот прорвалась еще и еще одна. Струйки крепли, мужали и водопадом устремлялись вниз, сквозь синий дымок сварки. Бригадир, сам того не замечая, стал тихонько насвистывать. Двое молодых рабочих молотками принялись выбивать танцевальный ритм и, отчаянно фальшивя, но зато во всю мочь запели. Отвечая ритму, бедра сварщицы сдержанно задвигались. По пролету шел начальник мастерских, двое технологов и контролер; они с разинутыми ртами стали смотреть на аттракцион.
Помора швырнул на стол горелку.
«Ишь, вытаращились! Да уж кого-кого, а ротозеев хватает. Представление устроили. Додумались! А ведь я уже десять лет твержу им одно и то же — с тех пор, как построена эта бетонная каталажка и судьба забросила меня сюда, эта мастерская только на то и годится, чтоб грибы в ней разводить, до того здесь темно и сыро, да еще и на то, чтоб рабочий человек тут зрение терял. Приходилось мне работать и в прежние времена, но даже в подвале у частника и то светлей было».
Он протянул назад руку за отверткой, но ее на верстаке не оказалось. Тогда он открыл шкафчик: отодвинул несколько джутовых лоскутов, которые хранил, чтобы когда-нибудь сшить из них мешок, просунул руку в дальний угол, но тут же выдернул руку и подозрительно оглядел помещение.
«Надо же, думают, лучше станет оттого, что протрут окна. Стоило этим циркачам взбираться на такую верхотуру и рисковать своей шкурой за те гроши, что они получают? Ну сколько может заработать такой вот клоун? Разве существует плата за жизнь? А гляди, еще скалятся от удовольствия! Вот идиоты! Хохочут, точно от щекотки! А ведь будет темней, чем раньше, теперь и электричество не позволят зажигать, как же — режим экономии, ведь ходили же недавно гасить по всей территории свет в обеденный перерыв… В ресторанах центральных районов, там небось даже башмаки панельных шаркунов и те в неоновом свете блестят, а как рабочий человек обедает, никому дела нет; что им до того, если работяга вместо рта в ухо тычет своей картошкой. А отвертку мою наверняка Галло утащил, как в прошлый раз удлинитель, — да, народ это вороватый, что цыгане. А спросишь — не моргнув скажут, что это ты сам, наверное, посеял где-нибудь. И кончен разговор. А радуются-то как, ждут, что кто-нибудь загремит оттуда, из поднебесья, даже старый чудак Цирок и тот орудует под куполом, нашел себе забаву: подставлять под луч свой чумазый кулак. И свистит, как молокосос-ученик. Гм, работают наперегонки, чей станок солнце вперед осветит. А те два дурня готовы ради солнца даже верстак передвинуть. И не понимают, что ежели доныне слепила человека темнота, то теперь луч выколет ему глаза. Вон алюминий. Ведь и он не то, что прежнее листовое железо; сверкает, как зеркало, от него резь в глазах и в голове гул. Провозишься с ним день, и к вечеру ходишь балда балдой. Скажите, как носятся, будто вожжа под хвост попала. Весь завод словно вверх дном перевернули, где уж тут ножницы починить. А ведь в воскресенье можно бы чеканить: беседка совсем обросла, и погода, видать, подходящая будет».
Начальник мастерских со своей свитой удалился, и Помера снова зажег горелку. Прячась за пластину, пригнал части ножниц, сталь начала накаляться, уже упали первые капли жидкой меди, когда за спиной Померы остановился бригадир Цирок.
— Каково, старина, а?
Помера вздрогнул и задвинул горелку. Коробка опрокинулась, и белый порошок рассыпался на верстаке. Помера кинулся нагревать пластину, будто собираясь сваривать ее, потом спохватился, что в руках у него медный припой: Цирок ведь не дурак, чтоб поверить, будто он медью сваривает алюминий. Помера погасил горелку; нервничая, достал сигарету.
— О чем вы? — буркнул он, едва обернувшись.
— Вот о чем! — Цирок указал вверх.
— А мне-то что?
— Разве не вы вечно жаловались, будто «в этом сарае темно, как в волчьей яме»? Вот теперь поглядите, как засверкало-то все. И кто бы подумал, что это так просто!
— Очень даже просто: теперь уже слепнешь не от темноты, а от света! Повесить бы надо того, кто построил этот склеп! — Помера старался повернуться так, чтобы загородить собой ножницы.
— Эх, дядя Помера, — заулыбался Цирок, — опять не слава богу: теперь вам уже свет мешает. Вы, видно, сами не всегда знаете, чего хотите!
— Знаю я, очень даже… — процедил Помера и замер: Цирок приблизился к тому месту, где лежали ножницы. Было поздно — бригадир заметил их.