Вдруг Помера весь побелел.
«Значит, он и на это способен! Подошел ко мне, будто уговаривать, а теперь всем доказывает: «Помера-де не работает. Вместо него работает он, Цирок, образцовый бригадир!» Он не будет возражать, если мне снизят почасовую оплату, а разницу прибавят ему! Факт, что он донес и про ножницы. Раз уж так, хоть бы с разговорами не лез ко мне, лучше б забыл о моем существовании. Вот про таких и говорят: «На языке мед, а под языком лед». Уж он ли не лебезил только что, не улыбался: «Отличные ножнички!», «Мастер вы на все руки!» Знает, что молоть: для того-де мы и работаем бригадой, чтобы помогать друг другу. Сказал бы лучше: для того, чтобы друг друга подстегивать и чтобы грязную работу делали не наши руководители, а мы сами».
Он работал, сердито суетясь. Монтажники остановили над ним кран и стали медленно спускать тяжелый крюк. Померу уже задели крюком за картуз. Он поднял глаза. «Точно под виселицей».
— Ты что, обормот несчастный! — заорал он. — Голову, что ли, хочешь мне размозжить?
Монтажник с сонным безразличием повернул стрелу крана. Рядом с ним ученик покатывался со смеху.
На блоках зелено-пузатыми каплями круглело масло; пронизанные солнцем, капли эти искрились, как изумруд. Сверлильные станки, точно раскрытые ладони, протягивали к свету свои столы. Помера ничего не видел. По лицу его узкими полосками лился пот, капая с подбородка на руки. Рубашка пристала к спине.
В обеденное время солнце подостлало под котелки слесарей скатерть. Мойщики окон присоединились к слесарям, а Густав Кондор — к припасенному теми и другими салу да колбасе.
— Ешьте, братцы, на здоровье! — предлагал Кондор, в свою очередь, маринованный перец из двухлитровой банки.
Помера с зажатым в коленях котелком уселся чуть поодаль на своем треногом сапожном стуле.
— У вас голова не кружится, когда вы там, наверху? — бросил он рабочим в комбинезонах, но пришлось вопрос повторить, так как они в это время слушали Цирока, а затем Капаш вставил что-то, и все засмеялись. Помера даже не улыбнулся. Ему были уже знакомы шутки Капаша, и он вовсе не прислушивался к ним.
Одно было ясно: сегодня снова произошло что-то, и опять он, Помера, не в курсе дела. Вполне возможно, что шуточки эти по его адресу и хохочут-то как раз над ним. Здесь нет ни одного человека, с кем бы он мог перекинуться словом. Хотя бы пока ест.
Помера слушал, слушал дружное журчание голосов, потом наклонился к говорящим.
— Ну и что вы от этого имеете там? — спросил он громко, перекрыв голоса.
— Где? — с непонимающей миной взглянул на него черноволосый в комбинезоне.
— Там! — указал Помера под крышу.
— Звезды! — улыбнулся чернявый.
— Я бы, к примеру, ни за какие коврижки не полез туда, — Помера опустил вилку. — Нет таких денег, за которые стоило бы человеку рисковать жизнью.
— Надо кому-то и этим заниматься, — возразил черноволосый.
Капаш, кисло усмехнувшись, продолжал анекдот, двигая крупным носом. Мюллер, держась за бока, хохотал.
— Чтоб вам пусто было! — заливался он самозабвенно. — Послушай, Капаш, если б я мог с такой равнодушной миной говорить подобные штуки, я бы давно записался в артисты!
Помера закинул ногу за ногу и чиркнул спичкой.
«Идиоты, — решил он, закуривая. — С тех пор, как эти верхолазы тут появились, наши из кожи вон лезут. Скажите, какие все дружные сразу стали! А завтра опять начнут кумекать, как бы подгадить друг другу. Да, неспроста это веселье. Бедой оно кончится. На погибель свою они хохочут. Немало живу я на земле, но я не видел еще смеха, после которого потом не плакали бы. Солнце и то вон как греет перед грозой… За все на белом свете расплачиваться приходится».
— Мышь! — крикнул кто-то. — Поглядите-ка, вон тут, в железках! Откуда она взялась?
Помера схватил молоток и швырнул им в пронесшийся мимо серый комок. Но мышь оказалась ловчее и скрылась среди баллонов, молоток же Померы угодил в баллон. Мрачным зловещим гонгом ответил металлический цилиндр. Изменившийся в лице Цирок вскочил на ноги.
— Вы сошли с ума! Взорваться, что ли, захотелось?!
Наступила тишина. Помера заморгал под стрелами возмущенных взглядов.
— Далась вам эта мышь! — заметил черноволосый.
— Я ее ненавижу! Чего она тут шныряет? Пусть занимается своим делом!
— А какое у нее может быть дело?
— Пусть лезет в кошачью глотку!