доносились через дверь слова песенки.
— Петь такую чепуху! — покачав головой, пробормотал Кирай. — Не понимаю, как можно дойти до подобного легкомыслия. И правда, это никуда не годится.
Прежде чем он успел сказать об этом жене, рояль замолк и заговорил мужской голос.
Слегка постучав в дверь, жена судьи вошла в кабинет.
— Вас спрашивает господин Шлоссбергер, — шепнула она.
Фамилия показалась Кираю знакомой.
— Что ему надо? — тоже шепотом спросил он.
— Он не сказал.
— Но все же?
— Говорит, пришел по личному делу.
Между тем посетитель ходил взад-вперед по соседней комнате.
— Просите его сюда, — наконец неохотно бросил Кирай.
Он проводил глазами жену. Когда дверь снова открылась, лицо судьи отражало сознание сдержанного достоинства — надежный щит неприступности. Он пригласил посетителя сесть; опустив руки на колени, молча, сосредоточенно ждал.
Шлоссбергера явно смутила официальная холодность приема. Он старался держаться свободно; глаза его беспокойно бегали, глубокие морщины на лбу, около рта и носа беспрестанно шевелились. Рука его быстро поднялась, словно перед вступительным словом, приготовилась изобразить какой-то жест, но, остановившись на полпути, скользнула в карман.
— Милости прошу, господин судья, — сказал он, поднося Кираю золотой портсигар.
— Благодарю вас, я не курю, — отказался судья.
— Но ведь я не помешаю вам, если закурю? — продолжал Шлоссбергер как можно более непринужденным тоном.
— Курите, пожалуйста.
— Простите за беспокойство, господин судья, — проговорил гость поспешно, нетерпеливо, словно ему уже надоела эта игра, — я заинтересованное лицо в деле «Шлоссбергер против Вамоша», которое попало к вам, господин судья.
— Да, припоминаю, — сказал Кирай, чуть не схватившись за голову: как же раньше не пришло ему на память это дело!
Но руки его продолжали лежать на коленях. «Что нужно этому человеку?» — размышлял он.
— Не соизволили ли вы уже просмотреть документы? — жадно спросил посетитель.
— Еще не дошла очередь.
— Бесконечно сожалею. Если бы вы соблаговолили посмотреть их, господин судья, вы бы, как и я, знали, что это совершенно бесспорное дело. Настолько бесспорное, что можно только удивляться, как это Вамош не отступился. Я тут ни при чем, поверьте, пожалуйста, господин судья. Неужто я произвожу впечатление человека, который от нечего делать обивает пороги судов? Пожалуйста, и не вздумайте утверждать ничего подобного, — продолжал он шутливо и нарочито строго покачал головой.
Он ждал в ответ смеха или улыбки, удовольствовался бы, наверно, и одним кивком. Став снова серьезным, прибавил:
— Я не кляузник, сроду не был кляузником. Знаю, что у вас, господин судья, и без меня работы хватает. Я же не буду больше утомлять вас, господин судья, расписывая собственные достоинства; вы, господин судья, и без того прекрасно знаете людей. Хороший судья, говорят, видит человека насквозь. Я, господин судья, этого не боюсь. Пусть все видят мое нутро. Поэтому я и осмелился побеспокоить вас, господин судья. Я коммерсант, для меня время — деньги, не изволите знать эту поговорку?
Кирай сдержанно, отчужденно слушал своего посетителя, который то жестом, то забавной ужимкой, то веселым замечанием пытался создать непринужденную атмосферу. Все его попытки отскакивали, как затупившиеся стрелы, наталкиваясь на безучастную холодность судьи. Кирай ждал, когда из развязной болтовни выплывет наконец цель визита. Он подозревал, какова она может быть, но потом отказался от своих предположений. «Мое сокровище, тебе пришлось из-за него прекратить игру на рояле», — подумал он.
— Будьте добры, если рассмотрение моего дела станут оттягивать…
Кирай вдруг выпрямился, но не успел возразить, так как посетитель продолжал:
— Клянусь, господин судья, я далек от этой мысли! Будь я такого мнения о вас, господин судья, я не пришел бы сюда. К тому же, придя сюда, попал бы в дурацкое положение! — шутливо прибавил он и замолчал на секунду, готовый громко захохотать при малейшем знаке одобрения.
Лицо судьи оставалось по-прежнему непроницаемым. Шлоссбергер перешел теперь на другой, более серьезный тон. И чтобы придать большую убедительность своей речи, выделял каждое слово.
— Я имею в виду не вас, господин судья, а так вообще говорю, в Венгрии такие дела не всегда ведутся как надо. Не обходится без волокиты; вот, пожалуйста, об этом и в парламенте был поднят вопрос. У меня есть шурин, важная птица, он знает всю подноготную наших отечественных дел; журналист и в «Пешти напло» написал об этом статью. Если вам угодно, господин судья, я принесу ее, очень интересная; мой шурин — ходячая энциклопедия, недаром в Берлине учился. В другой раз принесу.