Вдруг он закрыл глаза, прислушался к тому, что происходило в прихожей. Отчетливо услышал затихающий шум удалявшихся шагов. «Пропала тысяча пенгё», — подумал он и, опустив голову, поспешно направился в кабинет.
Едва он сел за письменный стол, как раздались звуки рояля.
мурлыкала воркующе, сладко его жена.
— Моя дорогая… — улыбнулся судья.
Недавно она попросила у него денег на шляпку и театральный абонемент. Если бы раздобыть тысячу пенгё, можно было бы исполнить ее желание и, кроме того, раскошелиться на новые платья и поездку в Пешт. Он набросал столбиком несколько цифр, сложил их. «Тысяча пенгё — огромные деньги, — думал он, поглаживая усики. — Огромные деньги».
зазвучал следующий романс.
Судья пошарил правой рукой по столу. Он отвернулся к двери, словно не желая видеть содеянное. Его пальцы жадно, как у пересчитывающего деньги скряги, перебирали сложенные в стопку деловые бумаги.
Он отдернул руку. Подумал о том, что вчера не смог обнять жену. Она уже спала, когда он закончил работу; ее темные локоны разметались по подушке, личико казалось надутым, как у ребенка. Губы слегка запеклись. На белой щеке горело малюсенькое красное пятнышко. Он смущенно почесал усики.
«Тысяча пенгё», — вздохнул он. Одной рукой он придерживал верхнюю часть стопки, другой перебирал бумаги. «Шлоссбергер против Вамоша». Он развязал тонкую трехцветную, как национальный флаг, нитку, стягивавшую документы.
— Действительно бесспорное дело… — пробормотал он. — Действительно бесспорное… Но мы лишь взглянем…
С уверенностью, которая дается опытом, он сопоставлял факты со статьями закона. Почти закончил работу, как вдруг, схватив документы, поспешно связал их трехцветной ниткой и положил на место.
Прохаживаясь из угла в угол по комнате, судья прислушивался то к пению жены, то к голосу своей совести. В ужасное положение поставил его этот проклятый Шлоссбергер. «Как в таких обстоятельствах сохранить мне беспристрастность?»
Сегодня вечером он непременно выкроит время, чтобы приласкать жену, ведь… Именно сегодня, когда у него по милости Шлоссбергера пропал даром почти целый час и еще час уйдет на визит к его превосходительству Мишлехази?
— Именно сегодня! — бунтарски проворчал он.
Судья посмотрел на часы и неохотно, с сожалением снял халат.
Через полчаса с ног до головы в черном, начищенный, подтянутый, Кирай сидел в гостиной у Мишлехази. Не чувствуя себя уверенно, он не откинулся на спинку кресла, но и не был настолько растерян, чтобы жаться на краешке сиденья. Судья венгерского королевского суда заслуживает уважения. Он сидел в кресле, как обычно на стуле, неловко выпрямив спину, в неестественной позе.
Время от времени он вынимал из кармашка часы и хмурился. «Да, столпы общества! — думал он. — Не мешало бы быть повежливей». Его полное, одутловатое лицо от негодования еще больше надулось. Он не хотел гадать, зачем Мишлехази вызвал его к себе. У Кирая неизвестно отчего начались колики в желудке, и ему показалось, будто вокруг поднялась неописуемая суматоха, будто внизу захлопали дверьми и устремилась куда-то толпа возмущенных, обезумевших людей. Сжав руки, пытался унять он непонятное возбуждение. Думал о жене; она сидит сейчас за роялем, поет, откинув назад темноволосую головку; думал о домашнем покое, которого его лишили. Здесь надо ждать, терзаясь тяжелыми предчувствиями, мрачными мыслями о будущем. «У меня семья», — мысленно повторил он, но это показалось ему ненадежным, скорей слабостью, чем опорой. Все его могущество в пух и прах разлетелось под страшной сенью власти в этой комнате, обставленной покойной, солидной старинной мебелью.
невольно замурлыкал судья и почувствовал такое приятное томление, такую острую тоску по жене, какую не ощущал давно. «Уйти бы отсюда, — размышлял он, — самое правильное уйти отсюда». Но он прогнал эту соблазнительную мысль: зачем уходить, когда он даже и не догадывается, зачем вызвал его Мишлехази. О цели встречи он не желал и думать.
— Добрый день, господин судья, — раздался голос Мишлехази.
Кирай нарочито выпрямился, лицо с расплывчатыми чертами посуровело под влиянием более властного чувства, сознания судейской ответственности, придающей силу чистой совести.
Хозяин удобно откинулся в кресле, заложил ногу за ногу, руки скрестил на груди. Внимательно наблюдал за своим гостем. Темные глаза Мишлехази оживленно, властно поблескивали. Судья тоже смотрел на него, но встревоженным взглядом, изо всех сил стараясь ничем не выдать своей слабости. Он пытался убедить себя, что он сильней Мишлехази, потому что олицетворяет закон, а через закон — силу. Сам он маленький человек, у него нет именитых предков, нет власти, нет состояния, но все же он могущественней этого вельможи, — его возносит судейское звание. Совесть его незапятнана, перед вынесением приговора он никогда не помышлял ни о чем ином, кроме закона, никогда не брал взяток, подарков. Сегодня он отказался от тысячи пенгё, хотя от него и не требовалось компромиссов, ведь дело действительно бесспорное — рассмотреть вне очереди одну тяжбу вовсе не преступление. Однако он отверг предложение, так как чистая совесть для него дороже корысти. Он не хотел ничем пятнать себя; стремление к чистоте придавало еще большую силу его любви. Ведь из этих тысячи пенгё на себя самого он не истратил бы ни гроша. Его жена заслуживает большего. Не нескольких новых платьев, скромных развлечений, а потока подарков.