«Стоило ли предпочитать честную бедность легкой наживе? — размышлял он. — Каждый месяц откладывать по нескольку пенгё, чтобы купить жене шляпку или зимнее пальто? Мне сорок лет, впереди у меня уйма работы, изматывающей работы до поздней ночи, и жалкие крохи радости, скорей даже лишь ее обещание».
Превыше всего гордился он тем, что апелляционный суд утвердил его приговоров больше, чем приговоров других судей. Не одно разбираемое им дело доходило до кассационного верховного суда, который оставлял в силе первоначальное решение.
Кирай, крадучись, спускался по склону, ощущая в груди приливы необычного страха. Только бы не столкнуться с людьми! Незачем относиться к жизни серьезно. Что за важность, если апелляционный суд не утвердит его приговора, зато останутся свободные вечера для любви, прогулок, визитов. После ужина с вином жена по его просьбе будет ему петь. С каким изумлением станет она смотреть на него!
Он так живо представил удивленные огненные ее глаза, по-детски приоткрытые пухлые губки, что неуверенно, робко улыбнулся. Тогда поблизости отчетливо, явственно зазвенел ее смех. Нежно любимый им, переливчатый, воркующий смех. У него мороз пробежал по коже, рот наполнился слюной.
— Моя дорогая, — прошептал он.
Смех замер; солнечный свет ласкал кусты, травинки. То здесь, то там в просветах между ветвями открывались виды городских окраин, прямой дороги, обрамленной ровными рядами тополей. Нежными завитками курчавилась на косогоре зелень — теряющаяся в голубизне зеленая река.
Опять услышал он смех, более резкий, щекочущий, чем раньше. Какой-то новый, грубый тон окрашивал знакомые звуки. Выставив вперед толстые ручки, судья побежал не помня себя, механически, как лунатик. Густой кустарник преграждал ему путь, ветки переплетались, создавая крепкую, непроницаемую стену с причудливыми узорами. Голоса замерли, потом снова ожили.
Обходя кусты в поисках дороги, судья внезапно остановился. Его толстые ручки задрожали, тут он подумал: не лучше ли убежать из леса, запереться в своем кабинете среди деловых бумаг и не выходить оттуда до ужина?
Справа кусты поредели, затоптанная трава еще не выпрямилась. Здесь можно пробраться.
Осторожно раздвинул Кирай ветки, затаив дыхание, стал напряженно всматриваться. Впереди обозначилось несколько расплывчатых пятен, которые выделялись на общем фоне господствовавшей повсюду зелени. Судья слышал отчетливо звучавший мужской голос, но не мог уловить смысла слов. Он выпустил из рук ветки и, став на четвереньки, прополз немного вперед. Вдруг он поднялся на ноги, сердце его замерло; он задыхался от звука внушительного, разносимого эхом голоса. Грудь его точно налилась свинцом, подталкиваемый какой-то злой силой комок подступил к горлу.
«Я задохнусь», — подумал он; потом пополз дальше. Снова раздвинул ветки. Его взгляд упал на молодого офицера. Тот сидел на траве с сигаретой в руке, его голубые глаза оживленно поблескивали. Верхняя пуговица на кителе была расстегнута, белела открытая мускулистая шея. На разостланной шинели, заложив руки под голову, лежала навзничь женщина. Юбка у нее высоко поднялась, между бельем и чулками круглились полные смуглые бедра…
Он простоял, не шевелясь, несколько долгих минут. Потом повертел головой, чтобы рассмотреть лицо лежавшей женщины, но его закрывали ветки. «Это не она, безусловно, не она!» — решил он и пополз назад.
На полянке он почувствовал искушение окликнуть жену. Чуть было не вырвался у него крик, но в последнее мгновение он пересилил себя. «Она, конечно, дома», — подумал он, устремившись вниз по холму.
В четвертый или в пятый раз осмотрел он квартиру, заглянул под кровать, открыл шкафы, разочарованно захлопнул вторично дверь уборной и направился опять к кладовке. Иногда он останавливался и устремлял по-детски растерянный взгляд в пространство. Он не желал мириться с мыслью, что жены нет дома. Каждый раз, когда он убеждался в этом и открывалась возможность для дальнейших раздумий, он снова обегал квартиру. Возвращаясь из леса, судья зашел к Ковачам; не застав там ее, поспешил домой, убежденный, что она сидит за роялем или в кресле с книгой в руках…
Шесть лет прожили они вместе, около восьми знал он ее. Глаза Кирая наполнились слезами, на память ему пришел первый поцелуй через несколько дней после обручения, сорванный в гостиной поцелуй. Ее пухлый ротик наивно трепетал, зажатый в его губах. Как медленно, трудно привыкала она к поцелуям. Даже во время свадебного путешествия она чмокала мужа, как неискушенная девочка.