Два эти выкрика яростно столкнулись, эхом разнеслись по квартире, неистово, дерзко, как заклятые враги, споря друг с другом.
— Милая! — кричал он.
Женщина покорно подчинилась его властному желанию, жадным рукам, сдиравшим с нее одежду.
— Твоя грудь, — шептал судья, — принадлежит мне… Ты целиком моя, милая, дорогая. Я не уступлю тебя никому, защищу ото всех… Ты шлюха!
— Хулиган! — воскликнула женщина необычно высоким, дрожащим голосом.
— Как ты любишь меня! Как любишь! — замирая, приглушенно проворковала она потом. — Ох, я люблю тебя, люблю, очень люблю…
— Как мы могли жить вместе, оставаясь такими холодными, равнодушными? — спросил он ее погодя.
«Я виноват», — еще ощущая легкое головокружение, думал позднее судья, сидя за письменным столом.
Под спудом других чувств проступало и мучило его отвращение. Отвращение не к жене, к которой влекло его еще сильней, чем прежде. Но это была уже словно не его жизнь, не его брак, не его жена.
Кирая изводили молчание, сдержанность, которая отметала осаждавшие его вопросы. Он чувствовал себя калекой, как будто у него удалили какой-то очень важный, жизненно необходимый орган. Эта любовь была уже не его любовью, как и человек, изучавший сейчас судебные документы, не был прежним судьей Кираем.
До поздней ночи проработал судья. Он страшился постели, близости жены, донимавших его подозрений, которые тщетно будет он гнать от себя во мраке. Кирай намеревался, поверхностно проглядев дела, покончить с работой. Но привычка оказалась сильней. Он сидел до тех пор, пока не изучил дело «Шлоссбергер против Вамоша». Положил его сверху на стопку с изученными документами. Чуть поколебался, но оставил на прежнем месте. Таким образом, рассмотрение этого дела он назначил на ближайшее время.
Жена уже спала, повернувшись на бок, лицом к его кровати. Глаза ее были обведены синевой, воспоминанием о наслаждении. Опустившись на стул, долго смотрел он на нее, и глаза его постепенно наполнялись слезами.
Перевод Н. Подземской.
Йожеф Лендьел
НЕРАЗРЫВНЫЕ УЗЫ
Старый хирург, профессор Адам Адамфи официально не занимал никакой должности в больнице. Он больше не числился штатным врачом, а скорее сам нуждался в медицинском обслуживании, так что старика только из жалости и уважения к славному прошлому держали при больнице — у него не было никого из близких, и совесть не позволяла его молодым коллегам указать старику на порог, чтоб он покинул больницу и попал куда-нибудь в другое место, где ему наверняка будет хуже.
Бедняга стал «ходячей мумией», или «мощами», как называли его молодые врачи.
Все же иногда, хоть и редко, он облачался в белый халат и, тряся головой, обходил палаты, где в былые времена каждый больной ловил его взгляд, пытаясь прочесть в глазах врача надежду на выздоровление, а сестры и начинающие врачи трепетали, когда на них за малейшее отступление от правил мог обрушиться его гнев. Теперь некогда грозный хирург был всего-навсего кроткой и безобидной тенью, и никто не мешал ему расхаживать в белом халате, если уж старику так нравилось.
Иногда он неделями не показывался из своего кабинета, который теперь превратился в больничную палату. Однажды прошел ядовитый слух, будто в спешке, не найдя горшка, он оправился в собственный ботинок. Но всем этим разговорам пришел конец, с тех пор как Маргит, старшая операционная сестра, которая уже давно знала Адама Адамфи, стала ходить за ним… Маргит никого даже близко не подпускала к нему…
И в это утро старый профессор в своем неизменном белом халате, тряся головой и немощно семеня, забрел в приемный покой. Главный врач и его ассистент Амбруш Яром, крепко сложенный, но несколько бледный молодой человек, осматривали больного, которого только что доставила «скорая помощь». Оба попросту не заметили старика хирурга, застывшего рядом.
Пациент — человек лет тридцати, полный, с признаками ожирения; у него воспаление брюшины, высокая температура. При осмотре выяснилось, что и сердце у больного крайне изношенное, так что сомнений быть не могло: он умер бы на операционном столе.
— Не операбелен, — заключил главврач. — Поместите его в четвертую палату!
Санитарка уже развернула было каталку к выходу.
— Стойте! — неожиданно поднял руку Адамфи, протестующе, повелительно. — Немедленно оперировать!
Санитарка остановила каталку.
— Позвольте, господин профессор, но сердце…