Чувствуя мое присутствие… я рядом……
«Невидь»
По белым стенам тюремной камеры скучно скользили лучи солнца. Кто придумал красить стены камер в светлые тона? Вроде как, не так мрачно получается… А спросили бы очень многих - услышали б, что белый ещё терпимо, разве что напоминает сумасшедший дом… Хуже бежевые, зеленоватые, пастельные тона… Какая вообще видимость заботы нужна тому, кто точно знает, что его даже уже не ненавидят. Без всякой телепатии знает…
Странно, сейчас тишина уже стала привычной. Всё труднее вспомнить, как когда-то было иначе. Шум с улицы иногда напоминает…
С огромным усилием, превозмогая уже обычную последнюю пару лет сонливость, он поднялся, подошёл к окну. Забранное частой решёткой, сперва через него вообще невозможно было на что-то смотреть… А теперь он так же не мог вспомнить мир без этой сетки, как и без тупо ноющей тишины в голове.
На площади что-то происходило. Он давно уже не способен был испытывать к чему бы то ни было живой интерес, заставлял себя из каких-то последних остатков упрямства - из странного человеческого инстинкта продлевая агонию, чувствуя, что смерть тем ближе, чем меньше чего-то разного он видит. Одна и та же камера, один и тот же пейзаж за окном, одни и те же даже охранники и врачи все десять лет - а может быть, конечно, просто похожие, давно замечено, люди в таких заведениях становятся безлики, часть этих стен, плоть от плоти этих замков и решёток. Поэтому он заставлял себя обращать внимание на детали. Просто чтоб отличать один день от другого. Чтобы время не застывало густым желе, чтоб сам он не застывал как мумия на койке у стены - как продолжение койки и стены, каковым он однажды и станет, не было этого пугающего его ощущения, что он проснулся во вчерашнем дне, который был точной копией позавчерашнего, что в жизни осталось всего несколько поочерёдно повторяющихся дней - день визита врача, день визита парикмахера и просто день, без событий. Он цеплялся за любые детали, отличающие один день от другого, новую заколку в волосах женщины-врача, новую мелкую царапину на руке сопровождающего её охранника - то ли боевое ранение при посещении какого-то более буйного обитателя этого прекрасного места, то ли дома у него живёт кошка… Он учился отличать оттенки во взгляде - как меняется жгучая, еле сдерживаемая ненависть через брезгливую жалость к полному равнодушию. Сейчас они уже не видят в сгорбленной фигуре, закутавшейся в одеяло, опасного злодея. Сейчас он по определению не мог вызывать ни ненависти, ни страха…
Он смотрел вниз, вглядываясь в крошечные человеческие фигурки. Уже не размышляя, как раньше, кто эти люди, какой жизнью живут, насколько бездумно пьют солнечный свет и свободу, просто отмечая детали. Медленно, преодолевая сонность сознания, разбирал эту огромную толпу на отдельные элементы. Женщина в красном пальто или плаще, толстяк в шляпе, высокий военный, несколько школьников, женщины в тёмном - наверное, монахини, вряд ли они все вдовы… Хотя, ведь там, кажется, открывают какой-то монумент… Может быть, погибшим при какой-нибудь аварии на производстве… Новостей он давно не знал, из его редких посетителей немногие готовы были говорить об этом. Усиленный микрофоном голос разносился над площадью, но он не мог разобрать ни слова. Вряд ли монумент военным, военных совсем немного. Кажется, много семей - женщин, детей… Мелькают тут и там полицейские формы, репортёры резво перебегают, несмотря на внушительный груз видеоппаратуры…
Он повернулся к окну спиной, прислонясь к подоконнику. Кажется, врач должен быть сегодня… но опаздывает… Он вспомнил с улыбкой, как раньше радовался таким случаям - их было за все эти годы совсем немного. Борьба двух наркотиков в организме - золотистой жидкости из шприца, убивающей его личность, и этого самого странного инстинкта, жажды жить… ухватить маленький лоскут прежней жизни, ещё что-то услышать. Как его сперва и злило, и веселило, что многие из них, видимо, обучены технике безопасности по обращению с такими, как он - в их мыслях только какая-нибудь легкомысленная песенка, или стихотворение, или параграф из школьного учебника… Как поймал себя на забавной обиде - может быть, ему вовсе и не эти их важные-секретные сведенья нужны, толку ему тут от них всё равно немного, он не дурак, он не таит иллюзий сбежать отсюда, может, он просто хотел услышать этот обычный поток житейской ерунды… Впрочем, думать об этом не хотелось. Ни о какой сентиментальной чуши. Чувства тоже остались все там, в другой жизни. Вспоминается в тумане, и как не о нём. Лицо Офелии, дочки - там, в зале суда. Она не плакала - слишком велико было потрясение… Одним из последнего, что слышал он в жизни - её горечь, её ненависть. Как ей жить теперь с его фамилией, со знанием обо всём, что он сделал…
Она всё реже бывает здесь. И правильно - нечего ей здесь делать. Ведь и сама понимала, что нечего… Кричать на него, обвинять, спрашивать - зачем, для чего… Просто смотреть, давясь смесью отвращения и непонимания, пытаясь уложить в голове… Хватит с тебя, дочка. Хватит того, что извиняешься перед людьми за то, к чему не имеешь отношения - потому что от него-то извинений никто не ждёт…
Вот Кэролин всё равно ходит. Всё равно зачем-то ходит, хотя много раз он говорил ей не делать этого. Что надеется здесь получить? Прошлое прошло, умерло. Неужели она наивно ещё на что-то надеется? Ему никогда не выйти отсюда… Она рассказывает новости, приносит книги, она вытребовала у начальника охраны больше поблажек, чем он вправе был рассчитывать из христианского милосердия. Она забирала у охранника поднос с обедом и сама кормила его, по праздникам она приносила ему кексы. Помогала ему принимать ванну, один раз сама подстригла его, решив, что тюремный парикмахер это делает слишком небрежно. Впрочем, волосы здесь отрастают медленно… Сама Кэролин так и не вернула в полной мере свои прежние шикарные волосы, мягкая шелковистость которых сводила с ума. Операция, которая вернула её к человеческой жизни, стоила очень многого её организму. Она приводила Ала, так он узнавал, что в школе сейчас каникулы… Мальчик чувствовал себя здесь определённо неуютно, и очень мало говорил… Ему, впрочем, и не хотелось знать, о чём думает и что чувствует этот ребёнок. В любом случае страшно - ненавидит ли он его, как Офелия, или любит, как мать… Он не носит его фамилию, но Кэролин ведь не скрывает, чей он сын…
Он вынырнул из омута памяти, услышав что-то за дверью. Кажется, кто-то разговаривает - тихий бубнёж вполголоса. Изо всех сил он прислушался - не важно, о чём это, насколько пустячна и обыденна тема. Ушной клещ у тёщиной собаки, прогноз погоды на выходные, или насколько дерьмовый нынче в автомате кофе… Жизнь, которая совершенно его не касается. Которой у него нет.
“Он даже не предполагает…”
У него ёкнуло сердце. Совершенно невероятно, чтобы вот так, через десять лет заточения с еженедельными инъекциями, лишь оттого, что врач задержался на час…
Голоса звучали как разные, но это был один человек. Он просто вспоминал, прокручивал в голове уже состоявшийся разговор. Потому что подошёл к двери его камеры, вот и подумал об этом…
“Всю жизнь прожил, не зная, кто он такой… Бедные дети Корпуса, какие они жалкие…”
“Каково б было узнать-то… Всю жизнь плевал в лицо отцу и матери…”
Мелькнул, смазанно, как в объективе трясущейся камеры, этот памятник, что там, внизу. Круглое лицо женщины откуда-то знакомо…
“Ну, оно хорошо, памятник… Должен народ знать… История воздаёт…”
Его лицо… Из тумана памяти - детство, если его можно так звать - лицо пухленькой медсестры, ставившей их классу прививки… “Какой ты хорошенький мальчик, Ал. Наверное, на маму похож?” Пожатие плечами. “Ой, ты даже не помнишь маму?” Помотал головой. “Бедный… Ну наверное, тебе рассказывали о ней?” Она нормалка, эта медсестра… Она ничего не знает, просто ставит прививки… Просто думает, что мальчик - бедная сиротка, о родителях даже ничего не известно… Ой, не может быть, чтоб такого хорошенького мальчика бросили… Наверное, его родители умерли, а ему не рассказывают о них, чтобы не расстраивать…
На руках мужчины - младенец. Крупные складки пелёнок проработаны скульптором довольно небрежно, а вот лицо - наоборот, хотя какое там лицо… Обычное младенческое лицо, все младенцы одинаковы…
“Все думают, что ребёнок погиб вместе с ними…”