- Тогда взамен я хотела бы от вас только одного - возможности выучить тучанкские песни. Я хотела бы исполнить их в родном мире и в других мирах. А если не я - то кто-нибудь ещё из нашей организации.
Агрегат, собранный из центаврианского и тучанкского записывающих устройств, выщелкнул первую пластинку. Шин Афал благоговейно приняла её в свои руки.
- Невероятно. Я первая держу в своих руках новое переиздание вашего альбома. Хотя, я не уверена, что вполне осознала, что вы та самая Гила Ам-Алик, о которой мне рассказывала ещё тетя, песни которой звучали в нашем доме…
- И ещё лучше, что здесь моё имя не имеет ровно никакого веса и звучания. Не хочу, чтоб вес авторитета оценивался прежде содержания.
- Но вообще-то ваша слава действительно огромна, и заслуженно. Вы ведь не просто певица.
- Да, это верно, и я не отрицаю этого. Быть просто певицей я и не хотела бы. Но я хочу, чтобы то, что я делаю, было так же хорошо, как и 20 лет назад, а точнее - было лучше, вызывало искренний интерес. Занятно, что мы встретились здесь. А ведь ваша тётя когда-то оказала на меня немалое влияние.
- В самом деле?
Гила распаковала следующую пластинку и вставила в устройство.
- Я узнала об этом спустя год - всё же новости, даже скандальные, распространяются по вселенной порой долго. Мы смотрели запись выступления Маяйн на Земле, и мой друг, музыкант, сказал: «Ты знаешь, что её чуть не убили на Вавилоне? И всё же она поехала на Землю». Может быть, вы не поймёте, почему меня так потрясло это… Я была тогда уже довольно известной на Аббе и в некоторых колониях, но я никогда не давала концерты за пределами родного мира, мне казалось это чем-то немыслимым, хотя мне и предлагали… Конечно, я боялась. Сложно сказать, чего, вряд ли того, что могу столкнуться с агрессией, скорее того, что просто не буду понята, что никому это не будет интересно. Зачем землянам, минбарцам или нарнам аббайские песни, думала я? Каждый народ создал достаточно прекрасного, чтоб не нуждаться в чём-то заёмном… И вот - пример Майян. Это был не первый пример, разумеется, я слышала о центаврианских операх, которые ставили так же на Земле, о выступлениях земных рок-групп на Нарне, об опыте некоторых других рас… Меня это удивляло, и я полагала, что на такое решаются честолюбцы или безумцы. Я обдумывала всё это ещё несколько месяцев… А потом выступила на Бракире на одной сцене с Тимано Раскеле…
Со стороны то ли Брюса, то ли Иржана раздалось уважительное гудение.
- Да, даже будучи аббайкой, никогда не покидавшей пределов родного мира, легко было понять, какое это имя, какой оно имеет вес. Хотя он был старше меня всего на десять лет, но эти десять лет имели значение. Он дал мне партию, которая была написана ещё тогда, когда я записывала свой первый альбом, и которая не исполнялась с тех пор, как его творческие пути с её исполнительницей разошлись… Да, вы поняли, видимо, о ком речь… Вы представляете себе, какое это было волнение, какое испытание. Особенно когда ты почти не знаешь бракирийского языка. Но мне удалось. Мы имели оглушительный успех. С тех пор я ещё несколько раз выступала с Раскеле - и перед бракири, и перед аббаями. Это было начало. Начало настоящего волшебства в моей жизни.
- Петь на одной сцене с Раскеле - это уже войти в историю, а вы сумели шагнуть дальше.
- Мне кажется, меня именно тогда подхватила некая магическая волна, и несла все эти годы. Я засыпала, вспоминая Раскеле, его удивительный по силе и тембру голос, блеск его глаз, его сильную руку, приобнимающую меня - наверное, я была влюблена в него и во всё, чего мы касались вместе. Наверное, именно это помогло мне пережить всё это - полные залы, и не моих соотечественников, не тех, кто моей крови, моего языка, но они хлопали, они кричали - я не всегда понимала, что… Вопросы, фотографии, гримёрка, заваленная букетами… Это всё могло раздавить, оглушить, хотя я как будто была уже привычная. Но ведь это был не мой мир. Это было… слишком ярко, слишком много эмоций, чтоб это могло выдержать одно сердце. Но меня словно окутывало плотной пеленой это… наше единство. Наша совместная работа, наше понимание без лишних слов. А когда… когда началось всё это безумие… Это Раскеле, он тогда уже сильно болел, подал мне эту мысль: «Гила, я уже не смогу, но ты сможешь». Я думаю, без этих слов ничего бы не было. Даже сейчас, пройдя уже весь этот путь, я спросила бы себя: кто согласится, кто послушает, ведь это безумие… Но сила его убеждённости не оставляла вариантов. Он был старше, он был сильнее. И он был бы со мной в этом деле, если б мог. Я тогда обратилась к немногим, к тем, кого знала в родном мире и на Бракире, удивительным было даже не то, что многие согласились, а то, что они сказали, что сами думали о чём-то подобном. И мы сами сперва не понимали, что замахнулись действительно на нечто масштабное. Мы думали - мы отыграем один, ну может, два концерта для этих беженцев, потом - отыграем один, ну может, два концерта для благотворительных сборов… Но когда видишь, слышишь это всё - остановиться уже невозможно. Все эти обгоревшие дети, молодые мужчины и женщины без рук и ног, старики, потерявшие всю семью и не знающие, для чего им повезло спастись, что им делать с жизнью, которой не осталось… Для этого как-то мало пары концертов. Наши голоса должны были стать громче - и стали. Мы уже не просили, мы требовали. Мы шли не только туда, где нам всегда рады, но и туда, где мы никогда не бывали. И к нашему хору стали присоединяться новые голоса. Песня против оружия - это даже звучит смешно, значит, песне пришлось стать оружием.
- Песня - ещё какое оружие… Раз уж ваша жизнь не раз подвергалась опасности из-за этого.
- Это я достаточно быстро поняла. Мы назывались «Артисты против войны», и многие не присоединялись к нам, но это не значило, что они - за войну. Просто они не принимали наши условия, не хотели петь бесплатно для тех, кто даже не знает их языка, или переводить песни на их язык, или учить их песни… Не хотели отчислять все сборы с концертов у тех, кого война пока не обездолила, в пользу раненых и беженцев, оставляя себе только то, что нужно на дорогу до следующего места и пропитание. Их можно понять, хотя я лично не понимала. Как можно думать о выручке, о процентах, когда умирают дети, когда мы радуемся каждой удачно проведённой операции, каждому ящику гуманитарной помощи, который смогли обеспечить мы… А были и те, кто были за войну. Чьей славой были песни, которые они сами считали патриотическими… Казалось бы, мы не мешали друг другу, у нас была разная аудитория. Казалось бы, чем мы были опасны тем, кто отказывал нам в предоставлении площадок? Артисты, никогда не державшие иного оружия, кроме кухонного ножа. Понятно, что центаврианская администрация не пустила нас на Нарн… Но ведь не только они встречали нас холодной брезгливостью. Мы были против войны, но мы тоже были на войне. Невозможно петь только о любви, о радости, о красоте, когда каждый день желаешь, чтобы твои глаза больше уже ничего никогда не видели. Невозможно не отражать в песнях реальность - не только лучшее в ней, но и горечь, и боль, и возмущение. Слушатель не примет песню, если в ней не будет правды. Наши песни не только поддерживали пострадавших, они обличали виновных, они клеймили зло. Это было не то время, когда можно было не касаться громких имён, из чьего бы мира они ни происходили. Может быть, если б мы кланялись каждому, кто просто нам не мешал, кто скрипя зубами кидал жалкие подачки, какие постыдишься дать нищему, а ведь наши деньги - это спрессованные слёзы, это бессонные ночи, это подвиг… Может быть, если б мы унижались перед всяким, у кого есть деньги и оружие, и не поднимали злободневных тем, были бы как бы вне, мы больше бы получили. Но тогда мы сами не могли бы себя уважать, и никто из тех, к кому мы, как артисты, шли, не уважал бы нас.
- Тем, кто сейчас молод, не представить, что вы пережили.
- И это естественно. Как красочно ни описывай такое - представить невозможно. И я не хочу, чтоб представляли. Никто, кто пережил всё это, не хотел бы, чтоб кто-то другой пережил такое. Когда я вспоминаю об этом, я радуюсь, что Раскеле не хлебнул того, во что мы окунулись, а ведь если б не его операции, он был бы с нами, это несомненно. Но интересно - страха не было. Когда-то я боялась, примут ли меня в других мирах, будет ли это интересно - а теперь я шла и говорила, и пела, и писала письма… Безопасно не было нигде - ни там, где рвались взрывы и полыхали пожары, ни там, где процветала мирная, сонная идиллия. Нас арестовывали сотню раз - под самыми разными предлогами, иногда смешными. Нам срывали концерты, писали всякую чушь в газетах, про анонимки с угрозами я не говорю, это было в жизни каждого артиста в самое мирное время… Но страха не было. Всякий страх умер в то время. Мы просто шли и делали то, что было необходимо. В меня стреляли… Повезло, что это был большой город, с хорошим госпиталем. У меня поврежден плавательный пузырь, это сказывается с возрастом… Многих из нас пытались убить, и некоторых убили. Но мы кое-чего достигли, и жалеть не о чем.