- Как же живут те, кому не досталось женщины?
- Ну… они стараются заслужить…
- Это понятно. Но что же, если всё же не заслужат?
- Тогда, разумеется, они умрут неженатыми. Такова судьба, бессмысленно на неё роптать. Наши законы и так достаточно сострадательны, но они не могут изменить порядок вещей. В прежние времена мальчиков убивали, если их рождалось много, теперь мы стали гуманнее, разве это плохо? Но гуманность не может создать новых женщин из воздуха, их рождается столько, сколько рождается.
- И каждый умеет примириться с такой судьбой? Или бывает, что кто-нибудь пытается отнять женщину у другого?
- Ну, это верно, такое бывает. Раньше бывало особенно часто. Из-за женщин происходили великие битвы. И теперь ещё у нас есть обычай ритуальной войны, хотя всё больше тех, кто осуждает его и отказывается принимать в нём участие. Кое-чему можно поучиться у других рас, у минбарцев это хороший закон - «минбарец не убивает минбарца». И дрази не должен убивать дрази, пусть наши граждане гибнут от рук внешнего врага, в защите своих рубежей, или при испытании новых машин, или при исследовании новых миров, это почётно, это несёт пользу. Но увы, мужчин у нас не ценят. Да и как будут ценить то, чего так много? Как можно ценить, если все мужчины - соперники друг другу?
- Говорят, во вселенной есть расы, в которых наоборот, женщин больше, чем мужчин.
- Счастливые! Хотя конечно, неверно так говорить. Наверняка, у них точно так же женщины ведут борьбу за мужчин. Нет, тут нам нет никакой радости от созерцания чужой проблемы, это не поможет нам в нашей.
- А никто из ваших мужчин не пытался брать женщин из других миров?
- Об этом мне сложно говорить. Среди моих родственников и знакомых таких нет. Видите ли, мы, увы, не совместимы физиологически с большинством рас. И даже внешне большинство рас не похожи на нас. Возможно, землянки или центаврианки и красивы по-своему, но они совсем не похожи на наших женщин, ни своим видом, ни своим устройством. Да и грешно для любого порядочного дрази помыслить о том, чтоб предпочесть женщине-дрази инопланетянку.
Старый тучанк, раскачиваясь, скрипучим голосом нараспев повествовал степную легенду - в переводе на земной язык, как известный в достаточной мере всем гостям.
- Когда в час перед рассветом Кай Утус вышел в поле и пустил стрелу - утренний туман не расступился перед ним, но он расступился перед стрелой, и Кай Утус пошёл за стрелой, зная, что она приведёт его…
Дэвид закрыл глаза - он представлял себе это… Степь туманным, росистым утром… Зыбкая, зябкая, кажущаяся как никогда бескрайней из-за скрытых туманом очертаний… Не видно горизонта. Не видно ни вправо, ни влево. Нет направления, нет ясного знания. Поэтому можно довериться лишь стреле, лишь сердцу, пославшему её… Он не думал в этот момент, так ли видел это древний тучанк, вышедший испытать судьбу в час перед рассветом. Не рассуждал, чьими глазами смотрит - человека, минбарца или тучанка. Пусть он не может влезть в голову героя легенды - и просто представить себя на его месте ему было достаточно интересно. Голос рассказчика подхватывал его, как дым, как туман, нёс над степью - бескрайней жизнью, лишённой указателей и направлений…
- Ни одна стрела не летит долго, если с горячим сердцем не пустить её. Кай Утус увидел, что птица несёт стрелу. Птица его сердца вела его. Когда проступили из тумана очертания юрт, он увидел, что птица, не выпуская стрелы, села на вершину крайней юрты. Из неё вышла женщина и поклонилась охотнику…
Шин Афал говорила, что видела себя во сне тучанком… Что смогла вспомнить лишь что-то подобное - как идёт по степи, куда-то в неведомую даль. Может быть, она видела себя этим Кай Утусом?
- Он взял её руку, он обошёл вокруг неё круг, он произнёс Речь Жениха, и было в той речи не менее тысячи слов, ибо была эта женщина прекрасна, и все цветы степи должны были отдать названия, чтобы выразить это. И она спросила: “С чистым ли сердцем говоришь ты эти слова, Кай Утус? Отринул ли ты сомнения, и сможешь ли не обернуться? Потому что ступив под мой кров, и отведав чай из моей чаши, ты никогда не вернёшься назад, и не увидишь прежних неба и земли. Если есть в тебе сожаление о своей прежней жизни, о солнце и степи, об отце и матери - то скажи это сейчас, на пороге, потому что потом уже не будет никаких слов”. И ответил Кай Утус: “Пока ты не сказала, не было во мне мыслей о солнце и степи, об отце и матери, и сейчас лишь ты перед моими глазами, и только туман во всех сторонах света”. Они вошли под её кров, и снова туман сомкнулся вокруг призрачного поселения, и никто больше не видел охотника Кай Утуса, лишь из предрассветного тумана слышали песни, которые пел он для прекрасной женщины. Понимаешь ли ты, юноша, о чём эта легенда?
Дэвид очнулся. Туманная панорама степи растаяла, в свете костра тени плясали по лицу старого тучанка, трещал сгорающий хворост, тихо щёлкали кости ожерелий в длинных узловатых пальцах.
- О любви.
- Это верно, юноша, но не только.
- О том, что сомнения должны умирать раньше, чем ты ступишь на путь… Они ведь были… неживые? Эта женщина и все остальные, кто жил в юртах в тумане?
- Да. Не упомнить, сколько тысяч лет этой легенде о племени, сгинувшем в тумане, может быть, она так же стара, как сам мир. Однажды это племя не очертило защитных знаков перед наступлением ночи, остановившись в этом краю. И туман поглотил их, и больше никогда они не выходили в обычный мир. Они не жили и не умирали, и те, кто встречали их, говорили, что там нет смерти и нет рождения. Кай Утус услышал песню этой женщины, когда вышел в степь перед рассветом. Он знал, что опасно слушать песни людей из тумана, опасно идти искать их… Но три дня и три ночи не мог он найти покоя, и хотя он не видел лица этой женщины - сердце его увидело её. И он ушёл, и выбрал её, и покинул мир живых.
- Она стала для него дороже этого мира. И… ведь там, внутри тумана, сами для себя они - живые… Они такие, какими были, когда их забрал туман, и эта женщина… Может быть, тысячу лет она ждала того, кто придёт и полюбит её, кому она станет дороже солнца, жизни, возможности состариться и умереть… А что было с теми, кто на месте Кай Утуса колебался, и испытывал сожаление? Они возвращались домой? Или навсегда терялись в степи?
- Они возвращались. Но больше никогда не встречали людей тумана. Так далеко зайти можно только один раз.
- Я не знаю, радовались ли после этого они каждому прожитому дню, понимая, что рисковали всё это потерять, или сожалели о навеки оставленной необыкновенной и страшной любви… Но совершенно очевидно, и тот и другой выбор правильны. Выбирать нужно то, что ближе сердцу.
Тучанк кивнул удовлетворённо.
- Верно, юноша. Одни сожалели о Кай Утусе, как о погибшем, хуже чем погибшем… Ведь дух его не обретёт покоя, он навек пленник тумана. Другие же считали его счастливейшим, ведь он обрёл любовь, которая не покинет его никогда.
- А стрела? У этого ведь есть какой-то дополнительный смысл, да?
- Есть. У степных племён есть обычай - если что-то гнетёт тебя, если ты не можешь понять, как поступить - выйди в поле и пусти стрелу. Там, где она упадёт, ты найдёшь свой ответ. Это может быть камень, или цветок, или перо птицы, или след на земле… Расшифровав символ, ты обретёшь что искал.
- А если там ничего не будет?
- Наверное, и такой ответ можно как-то понять.
К Амине и Рузанне подошёл Тжи’Тен в окружении тучанкской молодёжи. Один тощенький подросток висел у него на шее, Тжи’Тен поддерживал его рукой легко, словно он ничего не весил.
- Это что-то невероятное. Я думал, они меня укатают насмерть этими танцами, а усталости совершенно никакой! Я так этот секрет и не понял… То есть, понял, но… Похоже, чем меньше думаешь, как тебе танцевать, а просто танцуешь, тем меньше тело воспринимает это как какой-то труд, а не ещё один вид отдыха. Это непостижимо. Обычно на них смотришь - они всё время какие-то вялые… ещё бы, думаешь, никогда в жизни не спать… А тут… Откуда это берётся?
Рузанна поглядывала на Тжи’Тена искоса - пялиться открыто было всё-таки неприлично, но любопытство - вещь сильная. Всё же, первый нарн, которого она видела вживую и так близко, к тому же - возлюбленный её соотечественницы.
- Садитесь… Вы Тжи’Тен? Леди Джани много рассказывала о вас…
- А о вас - наше высочество… - Тжи’Тен пожал протянутую руку, - рад снова видеть вас, леди Талафи. В нашу первую встречу, верно, было немножко неудобное время для знакомств и долгих разговоров.