Винтари потёр лицо.
- Знаешь, мне, видимо, тоже нужна такая вот церемония… Рождение заново, восстановление простых понятий в чистоте и незамутнённости. Чтобы смотреть на поле и не думать, сколько в нём зарыто тел… Думать о том хорошем, что оно видело - о песнях у костра, о свадьбах, рождении детей, праздниках… Думать о жизни, а не смерти…
Следующим вечером Винтари пришёл в комнату Дэвида с бутылкой. Бревари. Бутылка была старинная, фигурная, вся в печатях. Нежа её благоговейно, как святыню, он развалился на кровати, благо, скинув предварительно туфли.
- Раз уж сегодня мы, в порядке заслуженного отдыха, никуда не едем - хотел бы воспользоваться таким случаем и отпраздновать наконец… Вот это диво мне презентовала леди Ваниза. Сорт и выдержка таковы, что если продать это - можно, наверное, купить небольшой дом… Но продавать и покупать я не хочу, всё-таки это подарок, к тому же напомнивший мне, что последний раз я пил что-то подобное… Чёрт, не вспомнить, когда… Ты выпьешь со мной?
Дэвид воззрился на него, поверх кипы бумаг, в которой сейчас возился, удивлённо.
- Я минбарец, Диус.
- Слушай, вот это тот случай, когда в ущерб гордости или чему там ещё следует вспомнить, что минбарец ты - меньше, чем наполовину. И поскольку физиологически ты большей частью всё же человек, от минбарца буквально детали - думаю, ничего тебе не будет.
- Но я никогда не пил…
- Вот именно - никогда. Я понимаю, почему на Центавре ты избегал этого правдами и неправдами, там мы все старались не рисковать… Откуда предубеждение-то взялось, на чём основано? Хотя, и не будь его… На Минбаре найти выпивку это надо потрудиться, даже центаврианину… Я думаю, основная причина всегда сложных отношений Центавра и Минбара именно в этом - как дружить с теми, с кем невозможно выпить?
- Нарны пьют побольше вашего, а дружба у вас пока на троечку.
- Да ну тебя! Тащи стаканы, в общем. Они где-то в гостиной должны быть. Я хотел по дороге прихватить, но у меня уже была в руках бутылка, а держать это всё лучше аккуратно… Хорошие бокалы стоят не как дом, конечно, но как машина - запросто… Лучше бери такие высокие, узкие… Впрочем, не заморачивайся. Главное - не из горла.
Дэвид с сомнением отложил листы с записями, которые как раз приводил к единому удобочитаемому виду.
- Диус, ты уверен, что хочешь рискнуть? А если я стану агрессивным и наброшусь на тебя?
- Отобьюсь. Я старше и сильнее. И вообще, кроме нас с тобой никого дома нет. Иржан у леди Ванизы - у них сегодня как раз карточный вечер, Таката где-то гуляет с доктором, фриди на очередной церемонии… Да и фриди, сам понимаешь, точно не собутыльники… В общем, найди ёмкости, можешь заодно найти какие-нибудь фрукты - хотя мне, откровенно, кажется, что лично я обойдусь и так.
Дэвид пожал плечами и покорился. В конце концов, он знал, что распитие спиртного занимает важное место в культуре центавриан, а сейчас Диусу, наверное, просто необходимо снять накопившийся стресс, возможно, излить под воздействием возлияния душу… И если уж он выбрал для этой роли его - стоит, надо думать, оценить это очень высоко…
Фрайн Таката в это время действительно гулял с доктором Чинкони. В центаврианских кварталах особой ночной жизни не было - в колониальном аграрном мирке не развернёшься с индустрией развлечений, пара баров, ныне безнадёжно пустующих, голографический кинотеатр, которому теперь тем более не выжить… В остальном городе ночная жизнь была всегда, хотя, разумеется, вовсе не в типичном центаврианском понимании. Кинотеатры были у тучанков невозможны в той же степени, что и библиотеки, а вот просто театры были. Формат, правда, имели для иномирца немного непривычный. Были и не то чтоб бары, больше это было всё же похоже как понятие на средневековый трактир… Оба, впрочем, сейчас затруднились бы сказать, что отправились искать, и есть ли вообще у их прогулки цель… Вроде бы, хотели, конечно, куда-нибудь зайти, что-то посмотреть, но так и ходили - от фонаря к фонарю, по боковым, более тихим улицам.
- А вы почему не пошли на посиделки у леди Реми, господин Чинкони?
Старый доктор только махнул рукой.
- Что мне делать там? Пусть уж молодёжь балуется… К тому же, я боюсь, не начал бы кто-нибудь из отцов и матерей семейств сватать ко мне дочурок - сейчас эти посиделки для них, как-никак, практически одна из немногих возможностей присмотреть партию…
- А ваше сердце, я так понимаю, занято…
- Да ну вас, господин Таката, какие в моём возрасте амурные дела? Я просто не хочу, чтоб какой-нибудь девчонке испортили жизнь. То есть, думаю, конечно, моё слово тут будет всё же решающим, я всё же уже не маленький мальчик, за которого всё решает род, но сама попытка потрепать нервы, скандал… Скандалы мне сейчас ну совершенно…
Таката улыбнулся, подчёркнуто глядя не в сторону центаврианина, а на горящий впереди фонарь.
- А я думал, всё дело просто в том, что вы любите леди Талафи…
- Господин Таката!..
- Ну скажите, что я не прав. Я извинюсь.
- Да какое это имеет значение? Я вообще не уверен, что это нужно называть любовью… Ну, в том смысле, который пытаетесь вложить в это слово вы. Может быть, просто глядя на неё, я вспоминаю сына, ушедшего так скоропостижно и трагично, мою дорогую Люциллу, свою юность…
- На дочь или на напоминание о юности не так смотрят, господин Чинкони, уж поверьте мне, смею считать, что я что-то понимаю в чувствах. Ваша покойная Люцилла, судя по вашим рассказам, была женщиной, несомненно, великолепной, но опять же судя по вашим рассказам, вы успели оплакать и схоронить эту любовь, рана в вашем сердце заросла, на могиле распустились новые роскошные цветы…
- Ну и пусть себе распускаются, кому они мешают-то. Рузанна мне даже не в дочери годится, мало не во внучки, куда мне питать надежды? Великолепие её юности привлечёт к ней достаточно более подходящих кандидатов.
Однако Таката тоже был упрям…
- Мне сдаётся, вы говорите это без всякого удовольствия и даже без всякой искренности, доктор Чинкони. Что в глубине души вы готовы растерзать любого, кто к ней приблизится, а может, даже и не очень в глубине. Вы дорожите ею, вы боготворите её, вы хотели бы защитить её, вы больше всего боитесь, что какой-нибудь проходимец погубит её, да и просто - что она не будет счастлива, что ей могут навялить нелюбимого и нелюбящего… Почему вы не даёте себе вовсе никакого шанса? Разница в возрасте, конечно, понимаю, смущает вас… Но разве возраст преграда для вас, чтобы любить? Многие женщины предпочитают мужчин старше себя… Я, может быть, не говорил вам, но женщина, с которой у меня был роман, отнюдь не была моей сверстницей. Между нами было пятнадцать лет разницы.
- А между мной и ей - три раза по пятнадцать, даже больше. Нет, нет, это безумие.
- Но вы сами не дали ей возможности увидеть в вас не только замену отцу, не только старшего друга и интересного собеседника. Однако поверьте, и это немало, и из этого вырастает настоящая большая любовь, на всю жизнь.
- Сколько той жизни осталось-то…
- Сколько бы ни осталось - вся ваша. Она ещё не кончена, ваша жизнь, её срок не отмерен и вам не предъявлен. Вы говорите о возрасте… Так подумайте, пристало ли вашему возрасту, вашему жизненному опыту - расточительно выбрасывать в мусорную корзину всё то, что вам осталось.
- Принц любит её…
- А это-то вы с чего решили? Потому, что сами любите её, что не представляете, как можно её не любить? Не спорю, принц, возможно, увлечён ею… Но рано говорить о большой любви, они слишком недавно встретились. Вы же знаете её всю жизнь.
Чинкони набрал в грудь побольше воздуха, чтобы ответить настырному бракири подобающей тирадой, но тут оба остановились как вкопанные. Прямо перед ними перед дверью какого-то заведения стоял мальчишка. Лет, должно быть, четырнадцати. Сперва они подумали, что это землянин, и разом подивились, откуда бы ему тут взяться. Нет, одежда центаврианская… Но вот причёска для центаврианина более чем необычная - волосы были заплетены во множество косичек.
- Молодой человек… Молодой человек, не поздно ли вы гуляете? Оно конечно, с преступностью в Кайкараллире, как я слышал, как-то совсем глухо, но всё же на месте ваших родителей…