— Работа заждалась, — согласился Павел. — Это плохо. — Он прищурил глаза и прожег меня голубым светом, достав до самого сердца. — Остается перед уходом решить последний вопрос: что нам делать с дражайшей Лидией Сергеевной?
Наступила тишина. Все трое уставились на меня с интересом. Я открыла было рот, чтобы заявить: Лидия Сергеевна — не последняя дура и будет молчать, как старая, замшелая могила... И проглядела, как Павел поднял руку. Он надавил на какие-то точки на моем горле. Словно вставил заслонку на пути протока воздуха в легкие. Я даже не успела подумать, а есть ли жизнь после смерти и где будет храниться моя душа, просто провалилась в какой-то молочный кисель, без прощания уйдя из мира ощущений в мир предсмертных видений, где и сложила лапки.
А из мира видений я возвращалась своим ходом. Всплывала в молочном киселе, раздвигая ладони. Лениво шевелила пятками. Переворачивалась, тонула. Снова шевелилась... Мне постоянно что-то мешало.
Что-то сползало с моих плеч и путалось в руках. Вероятно, это был особой важности предмет, потому что я не желала с ним расставаться. Я забрасывала его за спину и плыла дальше. Постепенно кисель расползался, становился прозрачнее, тоньше. Обозначились цвета. В разрывах зеленого проплывали островки голубого. Голубое чередовалось с серым, серое дырявилось желтым, лучистым... Я всплыла, перевернулась на спину и лежала, плавно покачиваясь, на поверхности молочного киселя, который вдруг стал холодным и колючим...
Я очнулась в глубине сосновой чащи на грубоватом ложе из сухой травы. Кто-то специально приготовил для меня эту постель — сгреб траву и уложил в сырую промоину, отороченную губчатым лишайником. Мои руки лежали крестом, но не на груди, что было бы по-христиански, а на собственной сумочке из кожи годовалого ягненка. Очевидно, эта сумка и мешала мне всплывать — за нее я и цеплялась, даже в краю видений несогласная расставаться с собственностью...
Как ни странно, ничего не болело. Было трудно глотать, и в глазах витали остатки фиолетовой дымки. В остальном я казалась живой и здоровой. Скосила глаза — по руке карабкался муравей. Машинально его стряхнула и села. Фиолетовая дымка замерла. Я подождала, пока она придет в движение, рассосется, после чего начала озираться.
Меня окружала дикая чаща. Из гущи темно-зеленого леса торчала острая, как парус, скала. Остальное пространство занимали деревья — хвойные, шершавые, но не такие, как в Сибири. На одних деревьях ветви торчали параллельно земле, усыпанные непричесанными шипами. Другие, казалось, только вышли из цирюльни — красовались густо-сочной зеленью, аккуратно сведенной в пышные чаши. Чаши устремлялись ввысь, а деревья — вширь. Буйная трава закрывала землю. Кое-где виднелись цветы с серебристо-белыми листьями, заросшими частыми волосинками; низкостелющиеся кустики с игольчатой хвоей и раскидистыми стеблями. От скалы отпадали россыпи белесых камней — словно мелкие кряжики от большой материнской горы...
Я поднялась на ноги... и сразу же присела. Где-то совсем не за горами проехала машина! Посидела, прислушавшись, опять поднялась. Наверное, не самые приятные создания в этом мире — люди. Но без них мне будет невыносимо одиноко. Люди везде. Да и вряд ли оставившие меня в лесу разбойники согласились бы тащить дамочку в самую чащу. У них времени не было заниматься глупостями.
Я забросила сумочку через плечо и побрела навстречу новым неприятностям, убежденная, что уже никогда из них не выпутаюсь.
Дорога в лесной чаще была вся в колдобинах и кочках. Определив по ряду признаков, где запад, где восток, я встала лицом туда, где восходит солнце, и принялась терпеливо ждать.
Часы показывали половину пятого (у меня приличные часы, по заверению продавца, они способны идти даже в горловине мартеновской печи). Когда проехал первый автомобиль — пятидверная «Нива», они уже показывали без четверти. Машина не остановилась — за рулем горбился дедок в соломенной шляпке, а рядом — бабка из сказки про разбитое корыто. На золотую рыбку я сегодня не тянула, поэтому, наверное, они проигнорировали протянутую руку. Я отошла в сторонку, села на пенек, представила пирожок и тихо загрустила. Через семь минут вновь раздалось автомобильное рычание. На этот раз машина шла с запада, однако я на всякий случай подняла голову.
И не пожалела. Там было на что посмотреть. Серебристый Бронькин «кефир» тащился по колдобинам, как кораблик по бушующему штормовому морю.
Когда она съезжала с бугра, то царапала по земле передним бампером, когда выезжала из рытвины, то уродовала задний. Из закрытого салона доносилась крепкая моряцкая ругань, хотя с кем таким образом общалась моя подруга, непонятно: кроме нее, в салоне никого не было.