— Принеси.
Вошли четверо. Они поочередно мерили каску и корчили при этом страшные гримасы. Каска была непростая: сзади, на затылке, точно посередине была дырка от пули. Раз в затылок, значит, шел июль сорок четвертого. Каска — символ.
На этом бы и закончить главу. Но в заголовке стоит слово «Верность».
Тогда вот — другая каска, ее держит в руке советский солдат, тот самый — каменный, который ползет к реке и никак не может доползти.
Вы знаете, а ведь я ошибся тогда, десять лет назад. В этот мой приезд всю неделю стояла в Бресте тридцатиградусная жара. А каска у солдата, как и тогда, была полна воды, не пересыхала. Оказывается, это брестские мальчишки носят солдату воду с реки…
1985 г.
Венок терновый
Городок этот — Старая Русса — я знал еще до асфальта. По утрам гнали коров, хозяйки кричали с улицы: «Молочка, кому молочка?» Стучали в дверь: «Свежей рыбы не надо?» И мед был — из лучших в средней России. Сосуществовали безобидно церковь и Советская власть. Переливы колоколов плыли, достигая окрестных лугов и полей, а зимой на реке церковный ледяной скульптор в ледяной нише вырезал ледяной крест — огромный, крашенный в ярко-красное, он смотрелся во впадине тревожно и маняще.
В один из темных вечеров стрелка старенького «Рекорда» споткнулась и остановилась на чужой земле: «Говорит радиостанция «Освобождение»… Вчера в Париже скончался великий русский писатель Иван Бунин».
Удивила не столько ложь, сколько примитивное бесстыдство. Как будто мы не знали своих великих — Пушкин, Толстой; или знаменитых — Бабаевский, Ажаев. Эта короткая устная строка явилась символом лжи — всех тех, по ту сторону.
Пятнадцать лет назад довелось побывать в Париже туристом. Тассовский корреспондент с женой привезли меня на одно из самых скорбных мест в мире — Русское кладбище.
Мы уже уходили, уже сели в машину.
— Вернусь, — сказал я. — Один побуду.
Иван Алексеевич. В чужой земле, под другими облаками — вечное сиротство. Впервые в жизни хотелось перекреститься.
Как же жили мы и как росли — не в ветки, не в листву, мы росли в сучья. Оказалось, открылось, что есть Есенин, Цветаева, Мандельштам, Ахматова, Пастернак. Есть Хлебников и Гумилев. Выяснилось недавно, что есть Замятин и Пильняк.
Их возвращали постепенно, понемногу, чтобы не изменить русло устоявшейся тихой реки: каждому поколению по нескольку имен. Если учесть, что все они уже издавались когда-то, если добавить к ним публиковавшихся и издававшихся прежде, а потом оказавшихся неугодными государственных и партийных деятелей, полководцев, мыслителей, ученых, то окажется, что ни одно государство в мире не выпускало столько нелегальной литературы, сколько наше.
В последние дни возникают из небытия новые имена: Шмелев, Зайцев, Алданов, Зуров. Русские писатели.
Есть ли дно у этой реки?
Так мы жили и так росли. Как гриновский мальчик Роберт. Его, новорожденного, купил у нищей матери богатый злодей, «мистификатор и палач вместе». Мать утешилась тем, что ее сын вырастет счастливцем. Ребенка содержали в помещении без окон, ему внушили, что жизнь — именно такова. Когда мальчику исполнилось четырнадцать, ему решили показать истинную жизнь и вечное солнце, объявив при этом, что сегодня оно светит в последний раз.
В полдень его вывели, сняли с глаз повязку. Было заключено пари: когда солнце зайдет и наступит тьма, которую мальчик должен считать вечной, он сойдет с ума или умрет.
Солнце неотвратимо уходило за горизонт. Мальчик ждал.
Обман открылся ему изнутри.
— Оно вернется, — сказал он. — Не может быть.
И Грин, и Грин — из вернувшихся.
В разное время возникали вдруг из небытия Игорь Стравинский, Александр Бенуа, Сергей Дягилев, Николай Бердяев…
Молчи, грусть, молчи, другой жизни не существует.
После революции, когда был расколот надвое мир, оказалось разъято и русское наследие — литературное, историческое, философское, художественное, театральное, музыкальное. Правда, видимость единства уверенно охранялась и сохранялась. Все эти долгие десятилетия нам, соотечественникам, внушалось: все в целости и неприкосновенности, и великие, и даже малые ценности — у нас, в стране. Лишь то, что у нас, и есть — ценности, доставшиеся нам вместе с завоеваниями революции, а что оказалось там, по ту сторону, — осколки, отбросы. Точнее — от леса щепки, поскольку те, кто покинул Родину, — отщепенцы. Внушение было на уровне гипноза, который еще и теперь дает о себе знать.