— Обращались ли вы к независимым крупным международным юристам, скажем в «Инюрколлегию»?
— Нет.
Да, собственно говоря, переписка-то вся крутится между своими, на международную арену никто не вышел, мы ни от кого не получили отказ, ни одного «нет».
Ирина Леонидовна Сологуб свои выводы сделала:
— В России всегда все первое: спортсмены — первые, армия — первая и чиновники — первые. Последний вариант мне предложили: пусть там будет международный дом художников. Пусть, я согласна — русские, американцы, итальянцы. Они могут и на земле по 2—3 часа в день поработать, чтоб ее, землю, поддержать, за оливками смотреть, за виноградниками, фруктовыми деревьями… Но принадлежать это должно все-таки России. Теперь и это все затормозилось… А каприйцы хотят меня выжить, тем более земля пустует. Если они построят там виллы, о-о, они заработают там миллиарды. Миллиарды!
Надо сказать и о том, что хочет Сологуб взамен. 1. Перевезти на Родину прах отца. 2. Приехать в СССР на два месяца для работы над диссертацией о творчестве отца. 3. В Краснодаре, в доме, где они жили, сделать что-то вроде культурного центра. Один этаж — вещи, картины отца. Остальные два (за исключением небольшой комнаты самой Сологуб) — библиотеки, зал собраний, комнаты для выставок местных художников.
МИД запросил Министерство культуры СССР, и начальник Управления внешних сношений министерства В. Гренков ответил, что заинтересованности в приглашении Сологуб на два месяца министерство не имеет.
Конечно, зачем Министерству культуры культурный центр в Краснодаре, который организует какая-то эмигрантка? Подальше от греха. За то, что ты чего-то не сделаешь, отвечать не надо, а вот если что-то сделаешь, да вдруг не то,— тут ответ держать придется. Не Родине служим, не Отечеству — себе.
Но как же ставить точку в той самой переписке, хотя бы для отчета? В секторе Франции мне сказали: Сологуб со своей землей на Капри лицемерит. И объяснили: мы ей предложили землю продать, а нам — деньгами… а она отказалась.
Я не поверил. Возможно ли? От имени могучей и гордой страны — одинокой женщине такое унизительное, беспардонное предложение.
Я не поверил бы. Если бы в дипломатической переписке не увидел этих строк: в связи с тем, что процедура передачи земельных участков в дар является весьма сложной, пусть И. Сологуб их продает, а деньги передаст нам. В связи с ее отказом возникает вопрос об искренности ее намерения.
Вас приглашают на званый ужин, а вы: я не приду, я лучше деньгами.
Ирине Леонидовне все же удалось минувшим летом погостить у нас в стране десять дней.
— Меня все время обманывали. В Краснодар вначале не пускали, говорили, что там гостиниц нет, жить негде. А когда я увидела в Москве, в каком виде рисунки отца… мне сказали, что теперь их будут хранить в Москве. А я-то вижу загорские номера и письмо с требованием вернуть все обратно в Загорск.
Сейчас Ирина Леонидовна для реставрации рисунков отца покупает за свой счет особый картон в Париже и ищет оказию переправить на Родину. При мне она собиралась на вокзал, чтоб отправить этот картон со случайной знакомой в Москву.
— Зачем мне такое хранение? У меня дома и свой чулан есть.
Неправда, что рука дающего не оскудеет. Все зависит от того, кто берет.
Я почти убежден, даже если сладилось бы все с землей на Капри, нашли бы причину отказать в Краснодаре. Боимся запачкаться в чем-то не нашем. Есть примеры и не столь дальние — под рукой, в собственном доме.
Лет пятнадцать назад старая француженка русского происхождения побывала в доме отдыха «Известий» под Москвой, место ей понравилось, она загорелась идеей построить здесь дом одинокой матери и ребенка и небольшой коттедж для себя. Редакция и издательство идею с удовольствием поддержали. На стадии очередных переговоров она добавила сущий пустяк: пусть будет значиться на дощечке: дом построен на средства такой-то — ее имя. Возникла легкая заминка, решили от дома отказаться. «У нас в стране одиноких женщин нет»,— сказали иностранной даме. «Одинокие женщины есть в любой стране»,— ответила она. «У нас они живут в коллективе»,— парировали мы. «Я — старая, скоро умру, после меня снимете надпись, если так стесняетесь».
Руководство издательства долго согласовывало и увязывало вопрос наверху. Отказываться жаль, решили — строить. Старая француженка приехала в очередной раз. На новых переговорах, напоминавших встречу двух великих держав, иностранная гостья расписалась и поставила свою личную печать. А мы? Чтобы путь к отступлению на всякий случай не отрезать — бухнули штемпель, который ставят десятками тысяч на все конверты. Она поняла: не то. Вызвали срочно зам. председателя профкома издательства, та — не в курсе дела, но по дороге, в коридоре, успели ее предупредить: ставь профкомовскую печать и распишись, с профсоюзов — какой спрос.