Культура — часть общего нераспорядка. Закупим дорогое оборудование — гниет. Но там нет единственных оригиналов, можно еще закупить.
Что же, отказываться от неожиданного наследства, искреннего подношения? Нет, конечно. Ждать, пока наведем у себя порядок, невозможно — западные соотечественники не доживут, ценности распылятся. Хорошо бы одно с другим шло рядом, об руку, взаимно стимулируя движение вперед.
Вот еще сюжет для размышления.
Петр Александрович Браславский — внук знаменитого Александра Николаевича Бенуа.
— У дедушки было трое детей — Анна, Елена, Николай. После его смерти все картины оставались в доме старшей — Анны. Когда она скончалась — в 1984 году, надо было освобождать ее квартиру, и только тогда мы стали делить наследство дедушки согласно его завещанию на три части. Мы собирались все вместе, доставали картину (цены были уже определены и заверены нотариусом), если она кому-то по душе — пожалуйста, бери. Если не нравится никому — отставляем пока в сторону, потом разберемся. А если претендентов двое или трое — разыгрывали: в мешок кидали буквы, кто вытаскивал последнюю по алфавиту, тот и забирал. За один раз смотрели 20—30—40 работ. Собирались раз в неделю или раз в месяц, летом — каждый день, где-то за год пересмотрели все.
— Как возникла идея музея в Петергофе?
— Мамин брат Николай был в свое время директором Ла Скала, сотрудничал тесно с Большим театром. Однажды вернулся из Советского Союза и сообщил: есть возможность создать музей Бенуа на нашей родине. Мы сразу сказали «да» при условии, что разговор серьезный. Нам предложили Москву. Почему — непонятно, город Бенуа — это все-таки Ленинград. Там есть наш дом, который построил еще мой прадед Николай Леонтьевич Бенуа. Но сейчас в нем живут четырнадцать советских семей. И тогда остановились на Петергофе. Посмотрели дом, в котором жили когда-то барышни дворца, а теперь в нем было какое-то коммерческое учреждение, совершенно жуткое. Мы согласились. У нас было очень важное условие: с советской стороны будет передано в музей столько же работ, сколько с нашей. Мы же знали, что в Русском музее есть четыре тысячи работ Александра Бенуа.
— Четыре тысячи?!
— Да. А выставлено в залах пять или шесть. Остальные в запасниках. Нам отвечали, что ни Русский музей, ни Третьяковка не захотят уменьшать свой фонд. Мы отстаивали свою позицию около четырех часов. Так что это были не просто милые мандатные разговоры. В конце концов, мы убедили. Главное, что была добрая воля с обеих сторон. Но самые главные работы Александра Николаевича не в России и не у нас. Они у американских и английских коллекционеров. Уже давно. Когда ставился «Петрушка» где-нибудь в Лондоне, коллекционеры тут же скупали модели, макеты, костюмы, декорации.
— В 1953 году в Версале была выставка Александра Бенуа. Юрий Анненков вспоминает, как он вошел туда, а Бенуа с палочкой сидел в кресле, ему было тогда 83 года. Анненков подошел и сказал что-то вроде: как прекрасно, вы сидите посреди Версаля на своей выставке. Тот ответил: было бы еще прекраснее, если бы я сидел на своей выставке в Петербурге.
— Он грустил, он все время говорил о России.
— Если бы он мог знать о его музее на родине.
— Он был бы счастлив. То, что происходит с музеем, потрясающе. И это все я смог увидеть в течение одной моей жизни — не верится. Но самое потрясающее должно быть завтра.
— Дай-то Бог. Как он уезжал?
— Это грустная история. Дедушка уехал довольно поздно, в 24-м или в 25-м году. Думал, на несколько месяцев, а потом понял, что навсегда. Французы его тогда не признавали. В Англии и Америке гонялись за его работами, а здесь… Это двойная трагедия — без родины и без признания. По воскресеньям собирались у него друзья — Добужинский, Грабарь, Анненков, говорили — что и как раньше было, как будто по-прежнему жили в России. Он имел связи с советским посольством, которое всегда посылало ему какие-то пригласительные билеты. Но все же что-то сломалось в душе: вернуться — об этом разговор не возникал.
— Это было, видимо, и небезопасно.
— Самая большая опасность, по-моему, была в 48—49-м годах. Сестра отца, моя тетя Елена Яковлевна Образцова, взяла советский паспорт, она рвалась в Россию. Это было в 47-м, она добралась до Берлина, и там, в восточной зоне, она увидела, наконец, советского человека. Это был офицер. Он спросил: «Кто вас завербовал? Чей вы агент?» И ее, пожилого человека, продержали в Берлине в тюремных условиях четыре года. А когда освободили, она не вернулась в Париж, нет, она все равно поехала дальше, в Москву. Московская церковь дала ей денег на дорогу. Жила она в 60, кажется, километрах от Москвы.