Пирамиды иногда тряслись и как бы вскакивали над песком. За метров двадцать от себя я увидел существо, напоминающее призрака или ангела, оно оседлало пирамиду и скакало на ней, словно на механическом быке. Потом пирамида поглощала его, и он словно расцветал десятью разными цветами внутри нее. Затем существо выбралось из пирамиды, я подошел ближе и решил с ним поговорить. У него была яйцеобразная голова и бледное худое тело, младенческие голубые глаза.
– Эй! – крикнул я, подбегая к нему. – Помоги мне! Кто я такой? Что я сделал? Nys Leuta zana?[2]
Яйцеголовый обернулся. Я тут же закрыл рот руками: только что я выкрикнул слова на неизвестном языке и даже понял, что сказал! Ничего себе! Теперь я знаю их язык, я его вспомнил!
– Iuta zana strene ame[3], – произнесло существо.
За страх смерти? Я наказан за страх смерти? Какой же бред, – подумал я.
– Leutate mare! [4]– взмолился я.
Яйцеголовый взял меня за руку и ощупал вены. Он повел меня за собой. Мы шли и шли по «пустыне», иногда натыкаясь на электрические деревья или пирамиды. В километрах двух от места, где я встретил его, стоял какой-то звездолет или что-то подобное, он был футуристичный, сделан из легкого металла. Мы сели внутрь, существо нажало несколько кнопок, потянуло за рычаг – и мы взлетели. Из окна я видел пустыню, а потом воду, похожую на ртуть. Темно-серая жидкость расстилалась и текла под нами, изредка вспениваясь волнами.
Мы приземлились возле грота, поросшего солевыми иглами – так я решил их прозвать из-за сходства этого белого материала с солью. Я даже лизнул один из сталагмитов – он оказался сладким. Видимо, это сахар, – решил я. Существо вело меня вглубь грота, вокруг не было ни души, было тихо, как в морге. Я смотрел на возвышающиеся сталагмиты, стены грота, куски огромных булыжников, лежащие тут и там. Вдалеке маячил свет, мы шли на него.
Наконец, яйцеголовый провел меня в большую залу, словно выдолбленную в камне. В конце нее стоял шестнадцатиконечный крест, а за ним сидел тот самый – я не ошибся! – жрец с зелеными дредами. Он наблюдал за остальными, видимо, тоже жрецами – они были одеты в блестящие костюмы и носили те же маски-респираторы, что жители города и монахи. Яйцеголовый подошел к жрецу и приклонил колено, я, ощущая трепет перед этим громилой, решил поступить так же. Остальные присутствующие в гроте существа с любопытством наблюдали за нами.
– Iuta yure mederet por nin lidere, Urania[5], – сказал жрец с дредами утробным голосом. – Iuta cota en Huta neve leutate.[6]
– Mata Iat Urania! [7]– взмолился я. – Iat dermerina![8]
Я запоздало вспомнил об Ане, о том, что она одна, а я здесь. Я не хотел здесь оставаться: раз я проклят – верните меня назад! Жрец задумался, съел немного пепла из вазы, что стояла рядом. Он позвал меня к себе, поколебавшись я сел рядом, испытывая сильный страх: он все же был огромным и устрашающим, а его голос – утробным и жутким. И он начал рассказывать мне о том, что мои родители скрывали меня от Ритуала Напитка – священного действа у их расы. Они любят смерть, они хотят умирать, а жизнь не представляется им интересной. Ангелы создают их, втыкая в мумифицированные тела иглы и дают им имя, пол, возраст и срок жизни. Тот кристалл, что я видел, и зеленые молнии – вот прародители их расы. А Арка и Кольца – это священные объекты. Все они ищут избранного, желают войти в арку – средоточие открытости, избыточности и блаженства. Но я – не избранный, я попал сюда потому, что они звали меня, чтобы рассказать все, что я должен знать.
Оказывается, я и правда был членом их общества! У меня пошли мурашки по спине. Я был непослушным, впитал завет родителей – никогда не пить голубое зелье. После того, как мою душу переселили в тело ребенка на Земле или в Урании, как они ее называли, моих родителей поймали и отправили лечиться в больницу-калейдоскоп: то она болезненно-зеленая, как хроническая болезнь и зеленые молнии, то – белая, как арочный свет. Если бы их вылечили – они стали бы рабами, музыкантами. Но лечение не задалось, и их души тоже подселили, прямо как мою, в тела детей на Земле. Я был в шоке, пока слушал его. Он сказал так же, что я не виноват в том, что проклят, это мои родители устроили мне «сладкую жизнь». Принять обратно уже никак: их общество не терпит проклятых. Особенно злятся монахи: их расписанный по часам образ жизни проклятые только искажают, они мешают им, тревожат, раздражают.