Проснулся я оглушенный, растерянный. Хирург стояла рядом.
– Ну что, Александр Иванович? Как вы?
– М-м-м-х…
Я не мог произнести ни слова, голова была ватная, а язык не слушался.
– Сейчас вас отвезут в палату, там вы придете в себя. Операция прошла успешно, – бодро сообщила она. Замечательная женщина, – подумал вдруг я.
Мы покатили в палату. В двухместной комнате я был один: пока никого не подселяли. Тем более клиника была частная: желающих немного. Хотелось бы в одиночную палату, но за нее пришлось бы здорово заплатить, а мы и так потратили кучу денег. Я сел в постели и осмотрел свои руки: на месте жутких вен было несколько швов. Ну слава богу, подумал я, теперь избавился от этой напасти. Заснул я спокойно, без сновидений, предварительно поужинав больничной едой и съев пару апельсинов.
На следующее утро врачи собрали консилиум по поводу меня: вены снова вылезли, даже стали еще больше, сплетаясь теперь парами. Повторную операцию решили не проводить: наркоз нельзя получать слишком часто. Я лежал в кровати и натурально рыдал.
– Что же с вами делать… – озабоченно сказала хирург.
Она правда видела такое впервые. И все врачи клиники – тоже. Я был воистину уникальным пациентом.
Последний раз я плакал в детстве, когда мне дал в глаз соседский мальчишка; теперь я вновь заливался слезами, удушаемый неизлечимой патологией. Аню пока ко мне не пускали, я мучился в одиночестве. От безысходности ко мне приходили самые ужасные мысли: я хотел покончить с собой. Напороться на что-то этими венами – и умереть уже, не мучая ни себя, ни других. Я позвонил родителям, рассказал обо всем.
– Сашенька, не плачь, пожалуйста! – умоляла меня мама. – Хочешь, мы в больницу с папой приедем? Навестим тебя?
– Приезжайте, – судорожно выдохнул я. – Но через пару дней, когда меня разрешат навещать.
– Конечно, Сашенька, конечно! – волновалась мама. – Что тебе привести?
– Чипсы какие-нибудь, шоколадку и что-то из «Макдональдса», – попросил я.
– Хорошо, дорогой!
Вечно разговаривать с мамой было нельзя: она работала, я мог ей мешать. Пообщавшись пятнадцать минут, я вновь остался наедине со своей болью. От скуки и экзистенциального ужаса я выбрался из палаты и решил прогуляться по коридору. Медсестра замотала мне запястья, чтобы я ни обо что не поранился, я ходил как неудачливый суицидник с замотанными руками. В коридоре сидел какой-то парнишка лет восемнадцати-двадцати с забинтованным животом, я подсел к нему и решил пообщаться.
– Привет, я Саня, – представился я. – С чем лежишь?
– С аппендицитом, – устало сообщил мой собеседник. – Я Леха. Тебе вчера операцию делали?
– Ага. Не помогло, прикинь?
– Сочувствую. Я тут уже три дня, скука смертная. Лежать еще два дня, потом домой отчаливаю.
Помолчали.
– А с тобой-то что? – спросил Леха.
– У меня… Вены вылезли, короче, – сбивчиво ответил я. – Врачи не знают, что и предпринять. Только сделали операцию – а они снова. Сдохнуть хочется, сил уже нет…
Я вздохнул.
– А я еще и шизофреник, – вдруг добавил мой собеседник. – С детства с диагнозом. Недавно инвалидность получил. Прикинь, какая лажа? Жизнь у меня в задницу идет. Голоса слышу, поют они.
– Понимаю, я тоже много чем болею.
– Ты это… Не умирай давай. Жизнь – страшная штука, но жить все равно нужно. Мне так врач говорит.
Мы с Лехой подружились и следующие два дня провели вдвоем. О видеоиграх болтали, о музыке, фильмах, да о всяком. Я не сказал ему, что тоже голоса слышу: постеснялся. Он в моей палате часами сидел, пока нас медсестры не разгоняли спать. Потом он уехал, и я снова остался один. Одно спасало: завтра Аня приедет, а родители – послезавтра.
На следующий день пришла Аня. Зашла в палату – словно солнце встало: я вскочил, неумытый и заспанный, обнял ее.
– Ну, как ты? – спросила она. – Я тебе шоколадок привезла!
Она водрузила на стол три огромные плитки шоколада.
– Спасибо, любимая. Я плохо, операция не помогла.
Я размотал бинт. Аня ахнула.
– Опять? И врачи ничего не могут сделать?