Жрец и остальные пропали. Комната вернулась в прежнее состояние, а Аня в соседней комнате талдычила в который раз перевод слов: студент плохо выучил. Я вспотел от страха: как ей рассказать? Поймет ли она, насколько это важно для меня? Мы уже говорили об этом, но она отнеслась с подозрением и списала все на мою фантазию. Любимая девушка, с которой мы вместе уже три года, стала вдруг далекой и чужой. Я решил не рассказывать ей о свидании с существами. Но все же мне пришлось к ней подойти, когда занятие кончилось. Ее ужас трудно было описать: мой язык она ощупывала и созерцала чуть ли не с отвращением.
Прошла неделя. Я все так же молчал про дневное свидание с архонтами (я их так окрестить решил, где-то слышал такое слово). Сложно было скрывать, но я боялся напороться на очередное Анино желание сводить меня к врачу. Находился, спасибо. Родителям я так же ничего не говорил. Язык не беспокоил, но все же не умещался во рту и висел, словно мешок. Аня перестала со мной целоваться.
Однажды (кажется, в среду) мне приснился серебристый кристалл, зависающий в небесах. От него исходили волны, напоминающие энергию, которая окружает младенца в материнском чреве. Я не понимал, откуда я это знаю, но ощущение было именно таким. Мощная приливная волна забирала все мои обиды, боль, страдание, страх. Я словно побывал в райских кущах. Я словно окунулся во внутриутробные воспоминания, ощущая спокойствие и умиротворение. Проснулся я, впервые за несколько месяцев, абсолютно свежим и готовым горы свернуть. Аня даже удивилась, зевая и варя себе кофе, от которого я наотрез отказался:
– Ты чего такой бодрый?
– Сон хороший приснился.
Я решил скрывать от Ани, что именно мне снится. Не поймет она. Осудит. Я перестал доверять ей. Эти голоса, прекрасная мелодия из рая, она только для меня. Они ищут меня, ждут. Никто не имеет права осуждать меня за это. Никому нельзя знать.
Я не мог работать в этот день, как и во все предыдущие, но в этот день я ждал, когда архонты появятся на стене. Вернее, как бы «в» стене, словно она была беременна вторым измерением. Аня проверяла, как ученик выучил заданные ею слова, пока я дорисовывал в воображении неоново-синий язык. Как у меня. Я – не сын Ивана Ивановича Городецкого, я – не Александр Иванович Городецкий. Я – сын кристалла. Странно и страшно было осознавать это, но знание уже никуда не спрячешь и не уничтожишь. Воистину сделанного не воротишь. И сказанного ими в моей голове. Чертовщина… Почему они выбрали меня? Почему связались? Вопросов было так много, что моя голова вспухла.
Стена была пустая и серая. Ученики все как один написали мне в этот день, как мне сообщила Аня, включившая мой ноутбук, но я игнорировал их письма. Стыдно осознавать прогулы, но они были, причем с моей стороны. Я отлынивал от работы, рисуя в воображении жреца, которого увидел на стене, к тому же с нерабочими руками. От осознаваемой анекдотичности ситуации я хмыкнул, но потом снова помрачнел. Мне недоставало их внимания. Я хотел… вернуться к ним? Камеру решено было заклеить: мало ли, кто-то из учеников увидит мой язык. Можно было просто ее не включать, но я именно заклеил бы, если бы пальцы работали; я почувствовал неизъяснимую тревогу. Они меня сейчас не видят и не могут видеть в принципе, но страх сдавливал мне ребра.
– Тебе что-нибудь нужно?
«Понять окончательно, кто я такой и почему здесь, на земле, а не с теми существами». Я помялся.
– Заклей, пожалуйста, камеру на моем ноутбуке.
– А зачем заклеивать?
– Да просто… Пылится.
Я не знал, как еще соврать.
– Хорошо, – согласилась она.
– И уйди уже, дай мне подышать, – отчего-то зло добавил я.
Анино лицо выражало удивление и обиду. Она покинула комнату. Наверняка уже мысленно записала меня к психиатру. Я в ярости стукнул кулаком по столу и положил лоб на ладони, переводя дух. Вена, опутывающая мой кулак, заболела.
Аня заклеила камеру, и мне стало чуть спокойнее. За окном было солнечно, но я не мог выйти из дома: страшно. Тревога усилилась к вечеру: руки начали болеть. Я снова услышал голоса далеких существ с края Вселенной. Они читали заклинания. В этот момент комната вновь преобразилась: Анин голос не было слышно, пространство словно сузилось до клетки, меня не отпускали картины на стенах и ковер на полу, держали в себе. Из картины вылезло жуткое существо: длинный до пупа язык, клыки, полу-трансформированное тело. Опять они! Оно стало показывать мне то, что я и вообразить не мог: возле люстры повисло блюдо, похожее на глаз циклопа, и стало вертеться. Существо показывало на него пальцем, а потом на мои руки. Что оно имело в виду? Вены вылезли донельзя сильно и плясали макабрический танец. Блюдо очень пугало, оно словно смотрело в тебя, даже если ты не смотрел на него.