Как он исчез, я даже не заметил. Обернув бубен, унаследованный от Паскевича, газетой «Правда», я уложил его в пустой чемодан академика. Меткое и убедительное название придумали большевики для своего основного печатного органа. «Правда». Все сомнения - прочь. Подтасовка любых данных априори исключена. Я снял с вешалки свой драный
пуховик - остальное с вечера было на мне - и окинул прощальным взглядом нашу кухню. Будить Гаврилу Степановича я не стал. Опираясь на самурайский меч, я вышел из дома.
Вскоре я уже трясся, проезжая по улице Пустырей. Мое похмелье и общее состояние дороги несли за то совместную ответственность. Все окна в «Замке» Реброва-Белявского оказались раздернутыми, что было добрым признаком. Здесь Филя совершил остановку по требованию.
В доме Алексея Петровича меня встретили как члена семьи.
- Захарка о тебе с утра спрашивает! - шумел отец, обгоняя меня на лестнице, будто резвый подросток. - Где да где! Сережу ему подайте!
- Мне бы водочки, - сознался я на верхней площадке, смущенный и оказанным приемом, и собственной просьбой.
- Ты прямо к нему, а я мигом! - верно оценив наметанным оком мое состояние, Алексей Петрович покатился куда-то вниз.
Захарка, осунувшийся и бледный, сидел на кровати.
- Сережа! - Он сбросил одеяло и, путаясь в длинной ночной рубахе, устремился мне навстречу. - А здорово мы… Нет! А здорово я проспал! До самой железной дороги!
Прежде чем он, подхваченный, повис на моей шее и обвил меня голыми ногами, я заметил на полу железную дорогу. Состав из локомотива и трех вагончиков носился по кольцевой трассе, подскакивая на рельсовых стыках.
- Шустовский! - с подносом в руках торжественно провозгласил Алексей Петрович, являясь в детскую. - От прадеда остался непочатым! В память о лучших временах купечества нашего!
Чудеса да и только! Покрытая пылью бутыль с высоким горлышком, взятая под стражу блюдцем с лимонными дольками и корзинкой очищенных грецких орехов, сразила меня сильнее, чем выздоровление паренька.
В том, что мальчик выкарабкается, я мало сомневался, но скажите мне, что где-то еще сохранился подлинный шустовский коньяк, я бы не поверил.
- Тятя, это - Сережа! - крикнул мальчик, спрыгивая на пол. - Можно саблю подержать?
Про самурайский меч под мышкой я совсем и забыл.
- А почему она тупая? - Захарка провел пальцем по ножнам.
- Затупилась в сражениях с китайским драконом, - объяснил я доступно. - Помнишь дракона у деда Гаврилы на ковре?
- Ну?
- Вот тебе и ну!
- Так дракон же не настоящий! - Захарка рассмеялся. - Он же плоский!
- Он тоже затупился в сражениях с саблей.
- Твое здоровье, Сергей! - Разлив по высоким рюмкам благородный напиток, Ребров- Белявский чокнулся со мною.
- Вы же не пьете, - напомнил я.
- Это смотря что, - отвечал он рассудительно. - И смотря с кем. И смотря по какому поводу.
Коньяк оказался превосходен. Удивительные бывают на свете коньяки. Они могут прогнать печаль и прогоняют ее. Верьте мне, люди. Я теперь в коньяках разбираюсь.
- Сережа, а ты знаешь! - Захарка схватил меня за палец и потащил к постели. - После твоей сказки я спал все равно как мертвая царевна и семь богатырей! И еще в сон клонит! Но ты мне сказку доскажи, тогда я посплю недолго!
- Напомни-ка, где мы остановились. - Я накрыл его одеялом и присел на край постели.
Видно, бой логоса с Паскевичем не прошел для мальчика даром, и сознание его требовало длительного отдыха.
- Ну, чувак тот, Гущин, поехал в тридевятое царство какой-то беллетристикой всех удивить!
- Так вот. Ехал туда Гущин тридцать лет и три километра. По пути он встречал разных полезных зверушек и складывал их в пишущую машинку: Рыбку с зонтиком, Барабанщика отставной козы, Рака свистящего и Жучка-с-ноготка. Все они были артефакты.
- Почему артефакты? - спросил интересующийся деталями Захар Алексеевич.
- Потому что факты уже давно повывелись. Но суть не в том. А суть в том, что артефакты не могли спать. Они засыпали только на очень низкой частоте.
- Почему на низкой?
- Чтобы падать с нее было не больно.
- А не надо на край ложиться, - заметил мой слушатель. - Надо посередке лежать, как я.
- Верно, только ни Гущин, ни артефакты этого не знали. Они были дремучие, поскольку вышли из леса. И открылось перед ними все тридевятое царство, словно Книга Бытия. Но в тридевятом царстве на троне сидел злой Цензор. Это уже был Цензор Четвертый.
- Почему четвертый? - засыпая, пробормотал Захарка.
- А действительно, почему четвертый? - полюбопытствовал Ребров-Белявский, когда сын его уже крепко спал и мы с Алексеем Петровичем, сидя в библиотечной комнате, допивали благороднейший из коньяков.
- После третьего не закусывают, - поделился я опытом, вытряхивая из предложенной пачки американскую сигарету.
Прощаясь, мы с Алексеем Петровичем тепло обнялись и пожелали друг другу всевозможных успехов в учебе и труде.
- Чего так долго? - проворчал Филя, продрогший верхом на мотоцикле.
- А тебе не терпится, да? - спросил я, погружаясь в коляску.
- Просто в перерыв между электричками попадем, - пожал плечами гигант.
- Попадем, так обратно вернемся.