Лицо отца исказилось. Его каменное, надменное выражение побледнело, словно маска треснула. Впервые в его взгляде появилось нечто новое: ярость или страх.
— Если ты хоть раз приблизишься к ним, — произнёс я тихо, почти шепотом, но с угрозой, от которой воздух между нами сгустился, — я раздавлю тебя.
Тишина наступила густая, звенящая. Казалось, даже улица замерла. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но слова не шли. Его взгляд метался между гневом, недоверием и растерянностью. Такое я видел впервые.
— Да, ты… — пробормотал он. — Да, я…
Но не закончил. И вдруг я осознал: впервые в жизни его власть надо мной не значила ничего.
— Ты ворвался в мой дом. Оскорбил женщину, которую я люблю. Поднял на неё руку. Устроил арест её больной матери. Возможно, ты и к смерти того алкоголика причастен — кто знает, на что ты ещё способен. Ты пытался забрать Виолу. Давил на Бельмонта, чтобы Ирэн не получила работу. Всё это — попытка сломать её. Сделать её жизнь адом. И всё ради чего? Ради контроля?
Я сделал короткую паузу. Внутри всё кипело, но голос оставался ровным.
— Но это неважно. Потому что сейчас ты услышишь последнее, что я когда-либо скажу тебе как сын.
Я подошёл ближе. Он не мог отвести взгляд.
— Ты забываешь о нас. О ней. О ребёнке. О доме, в который больше никогда не войдёшь. Для меня ты мёртв. С этого момента у меня больше нет отца.
Он хотел возразить — я почувствовал это, но перебил:
— И если хоть на миг почувствую, что ты снова приближаешься к Ирэн или Виоле... мама увидит то видео.
Его глаза сузились. Улыбка исчезла. Вместо высокомерия — пустота. Настоящий страх впервые исказил черты его лица. Он понял, что я не блефую. Что теперь я готов защищать — до конца.
Больше слов не было. Я развернулся и пошёл обратно к дому, чувствуя его взгляд в спину. Он больше не казался мне гигантом. Только старым человеком, потерявшим всё.
И я больше не оглядывался.
Я вошёл в подъезд и направился к лестнице, минуя лифт. Подниматься шаг за шагом казалось единственным способом хоть немного привести мысли в порядок. Мне нужно было время. Пространство, чтобы переварить произошедшее. Разговор с отцом звенел в голове, как глухой удар. Адреналин всё ещё клокотал в крови, обжигая изнутри.
Я пытался выровнять дыхание, унять дрожь в пальцах. Мысли гнали друг друга по кругу, не давая ни покоя, ни ответа.
Слышала ли Ирэн, о чём мы спорили? Догадалась ли, что именно он имел в виду в своих ядовитых намёках? А если да... что теперь? Что я скажу, если она потребует объяснений? Готов ли я быть с ней до конца честным?
Я скрывал от неё, что Виола — не моя дочь. Вернее, я даже не думал об этом — потому что каждый раз, когда видел, как она улыбается, как её маленькая ладошка сжимает мою руку, я считал её своей. Потому что для меня кровь — не мерило любви.
Но теперь всё вырвалось наружу. Виола оказалась моей сестрой. А Карлу убил мой собственный отец. Он сделал то, во что у меня не хватало храбрости поверить. И я надеялся лишь на одно — что он не разрушил то, что я так отчаянно пытался построить с Ирeн.
Как теперь сказать ей правду?
Когда я открыл дверь квартиры, сердце замерло.
Ирeн стояла в центре комнаты, как в эпицентре шторма. В руках дрожал лист бумаги — белый, как пепел. В её глазах — боль, гнев и недоверие. Они впились в меня, как иглы.
— Что это? — её голос был сдержанным, почти тихим, но в этой тишине было больше силы, чем в крике. Она протянула мне результат теста на отцовство — подлинный.
Воздух стал вязким, как перед грозой. Горло пересохло. Ответа не было. Только ощущение, что земля уходит из-под ног.
Бежать было некуда.
Глава 55. Ирен.
Все наши вещи были в спешке брошены в мой старый рюкзак. Я и представить не могла, сколько за это короткое время у нас с Виолой накопилось мелочей — игрушек, книг, одежды, рисунков… Казалось, каждый предмет впитал в себя частичку нас, память о спокойных, пусть и мимолётных, днях. Упаковывать их было тяжело — не физически, а морально: с каждым сложенным свитером, с каждой заколотой молнией я будто выдёргивала из себя жилы, отрывала куски недавнего, почти счастливого прошлого.
Я старалась не брать ничего, что купил нам Стив. Почти ничего. Только жёлтого резинового утёнка, которого Виола никогда не выпускала из рук во время купания. Его крошечная мордочка смотрела на меня с немым упрёком — и я не смогла оставить его. Он был не просто игрушкой — он был частью её детства, частью того хрупкого мира, который мы почти начали считать настоящим.