А потом — машина.
Без предупреждения. Без тормозов. Просто стремительный, холодный рывок, как удар хищника. Без малейшей попытки остановиться.
Удар был сокрушительным. Карла взлетела в воздух. Платье вспыхнуло, как синий флаг на ветру.
Она упала тяжело, всем телом. А её живот — этот округлый, трогательный живот — ударился первым.
Я закричала.
Не вслух — внутри. Так, что звук этого крика отдавался в костях.
Всё, что я знала, рухнуло в этом кадре.
Её сломанное тело… и я вдруг увидела не просто Карлу. Я увидела смерть ребёнка. Почти ребёнка. Почти моей дочери.
Нет. Не почти. Это была Виола.
Она уже тогда была моей. Она уже тогда была живой.
Я дрожала, как в лихорадке. Пальцы онемели, дыхание стало рваным. Хотелось закрыть глаза — но я не могла.
Я должна была увидеть всё. До конца.
И тогда камера сместилась.
Лицо водителя. Не в фокусе, но чёткое.
Профиль, знакомый до боли. Эта холодная решимость. Без эмоций. Без следа раскаяния.
Это был отец Стива.
Он не просто убил мою сестру. Он пытался убить ребёнка. Мою дочь.
И теперь — он угрожает отнять её вновь.
Я медленно обернулась к Стиву, но не видела его. Только размытую тень.
Всё внутри меня гудело. Это не был страх. Это был ужас, переходящий в ярость.
Как мы дошли до этого?
Как я могла жить рядом с человеком, чья семья принесла столько зла?
Я хотела закричать. Хотела разнести эту комнату в клочья.
Но всё, что смогла, — это стоять. И дышать. И смотреть в тьму, которая теперь навсегда поселилась внутри меня.
— Каким чудовищем нужно быть, чтобы сделать такое? — прошептала я, почти не осознавая, что говорю вслух.
Слова вырвались сами, будто из глубины тела, не спросив разрешения.
Я подняла глаза на Стива, вцепившись в его лицо взглядом — в поисках хоть какого-то отличия, хоть тени объяснения. Хоть чего-то, за что можно было бы зацепиться.
Но увидела лишь собственную боль, отражённую в его глазах, будто он был моим зеркалом. Бессильным. Немым.
И вдруг… я это увидела.
То, что раньше ускользало, стало нестерпимо очевидным: подбородок — такой же, как у него. Жёсткий, вылепленный. Взгляд — пронизывающий, холодный в гневе.
Даже то, как он хмурил брови — та же складка над переносицей, как резкий штрих кисти.
Меня накрыло волной отвращения.
Физическое сходство стало невыносимым. Как проклятие, отпечатанное на лице любимого.
Как я могу любить человека, в чьих жилах течёт кровь убийцы?
— Ты сын чудовища, — выдохнула я. Голос сорвался, охрип, как от долгого крика. Я едва узнала его — слишком много боли в каждом слове. — И Виола… Виола тоже его дочь…
Слова прозвучали как приговор. Как затихающий стон, внутри которого копилась скорбь — слишком древняя, чтобы принадлежать только мне.
— Как я теперь буду с этим жить? — прошептала я.
Это был не вопрос к нему. Это был вызов себе. Моей совести. Моей способности принять то, что не поддаётся прощению.
— Как я могу быть хорошей матерью девочке, чьего отца не остановило даже то, что Карла была беременна?
Как, если тот, кто дал ей жизнь… хладнокровно хотел её убить?
Тишина после этих слов была плотной, как вакуум.
Мир сжался до точки. До этого разговора. До этой комнаты. До боли в груди, будто мне не хватало воздуха.
Стив сделал шаг ко мне. Его ладони легли на мои плечи — и он попытался встряхнуть меня, будто это могло вытряхнуть из меня всё то, что горело внутри.
— Нет, я не такой, — сказал он сдержанно, но решительно. — И Виола не будет такой.
Он посмотрел мне в глаза, будто хотел проникнуть глубже, туда, где оставалась ещё вера.
— Теперь я её отец. Мы оба. Мы сделаем её хорошим человеком. Точка.
Но я отшатнулась. Инстинктивно. Почти с испугом.
Его прикосновение обжигало, будто кожа знала то, что разум ещё не осознал до конца.
Я качнула головой, чувствуя, как в сердце поднимается волна, способная снести всё.
— Я не могу… — прошептала. — Как я могу доверять тому, кто вышел из него? Кто был воспитан этим монстром?
Слова давались тяжело, словно я говорила их через кровь.
— Как я могу защитить Виолу от тьмы, которая может быть у неё внутри? От наследия, от которого невозможно убежать?
И вдруг всё снова стало хрупким. Как стекло.
— Мне жаль, что всё это обрушилось на тебя сразу, — сказал он, и в его голосе дрожала тяжесть прожитого, невысказанного. — Жаль, что всё вышло так.
Может, я должен был раньше что-то объяснить… или вовсе поступить иначе. Но время не обращается вспять. Сейчас у меня осталось только одно — говорить с тобой честно.