— Что ты делаешь?! — воскликнула я, не в силах справиться с ужасом. — Это же ребёнок!
— Сбиваю температуру, — отчеканил он, даже не повернув головы. — У неё лихорадка. Времени нет. Неси одеяло. Мы едем в больницу. Сейчас же.
Его голос был твёрдым. Без паники. Но я знала — он боится так же, как и я. Может, даже больше. Потому что, если мы её потеряем... он потеряет и шанс хоть как-то исправить, то что разорвал его отец.
Я не раздумывала, несмотря на то, что доверие к Стиву было уничтожено, раздавлено под тяжестью откровений и боли, но в этот момент оно не имело значения. Сейчас существовала только Виола. Только она. Если Стив мог спасти её — я соглашалась, не требуя объяснений, не вдаваясь в прошлое.
Дрожащими руками я завернула дочь в одеяло, прижимая её к себе, будто могла передать ей свою силу, свою жизнь. А Стив уже мчался к машине, и я следом — без мыслей, с сердцем, колотящимся где-то в горле.
Дорога в больницу была как ночной кошмар без пробуждения. Каждая секунда — пыткой. Каждый вдох Виолы — маленьким чудом, за которое я хваталась из последних сил.
Она плакала, тихо, слабо, но это означало, что она жива. Она смотрела на меня мутными глазами, а я гладила её по влажным от лихорадки волосам и шептала бессмысленные, механические слова утешения:
— Всё хорошо, малышка. Мы уже едем. Потерпи, пожалуйста, потерпи…
Но я знала — моих слов недостаточно. Моей любви — тоже. Я чувствовала себя беспомощной, как ребёнок в бушующем море.
Стив сидел за рулём, не говоря ни слова. Его челюсть была сжата, пальцы вцепились в руль так, что костяшки побелели. Но я видела: он борется. Не с дорогой — с самим собой и со страхом, что, возможно, он вот-вот потеряет всё.
Когда мы подлетели к больнице, всё закружилось в потоке тревоги и яркого света. Врачи выбежали навстречу, быстро, слаженно, без паники — и именно это пугало больше всего. Они не теряли времени. Это значило, что дело серьёзное. Меня отстранили мягко, но решительно. Виолу унесли, неся, как что-то хрупкое и ценное. Я осталась стоять у закрытых дверей, вжавшись в стену, чувствуя, как внутри что-то ломается, разваливается на части.
Слёзы текли бесконтрольно — не рыдания, а беззвучный, горячий поток, который невозможно было остановить. Стив был рядом. Он не прикасался ко мне, не пытался говорить — возможно, понимал, что любое слово сейчас лишь усугубит всё.
И я не сказала «спасибо». Хотя должна была. Он спас её. Но моё горло сдавила немая ярость, тревога, ужас — всё сразу. Я просто не могла. Не сейчас.
Потому что в моей голове была лишь одна мысль, звучащая, как глухой набат: А что, если мы опоздали?
Глава 59. Ирен.
Я сидела на холодном пластиковом стуле в коридоре, сгорбившись, прижав к груди комок одеяла, которым только что была укутана Виола. Он всё ещё хранил её тепло — остаток присутствия, исчезающего за толстой, бездушной дверью с табличкой «ОСМОТР».
Прошло, наверное, всего десять минут. А казалось — часами. Время в больнице тянется неестественно: не минутами, а ударами сердца, застывшими взглядами в пустоту, шорохами халатов за перегородкой.
Стив стоял у стены, сложив руки на груди, и будто сливался с полутенью. Его лицо было бледным, почти восковым, но глаза… Глаза горели страхом, который он, как всегда, старался загнать внутрь. Безуспешно.
Мы молчали.
Слова между нами были как острые стеклянные осколки — слишком опасно касаться.
Но молчание казалось ещё тяжелее.
—Ты ненавидишь меня, — тихо сказал он, не глядя на меня. Голос был хриплым, надломленным.
Я долго молчала. Каждое слово будто проходило через горло с кровью.
—Я не знаю, что я чувствую, — ответила наконец. — Но сейчас это неважно.
Он кивнул. Медленно. Как человек, приговорённый к чему-то, чего уже не изменить.
—Если с ней что-то случится… — произнесла я дрожащим голосом, но он резко оборвал меня
—Нет. Не говори так. Не смей. Ты понимаешь, что она для меня всё?
Он отвернулся, упёрся лбом в стену. Его плечи подрагивали. Я впервые видела, как он теряет контроль.
— Что я не знаю, как жить, если… — прошептал он.
Я встала. Подошла ближе. На секунду забыла о своей боли, о ненависти, о всём.
Просто потому что мы оба — сейчас — были напуганы. И нас объединяло это отчаянное ожидание, эта мучительная неопределённость, в которой неважно, кто был прав. Кто предал. Кто солгал.