—Стив… — Я остановилась в полушаге от него. — Если она выкарабкается… всё остальное… я… мы разберёмся. Но сейчас — пожалуйста. Только держись. Ради неё. Не ради меня.
Он кивнул, не оборачиваясь.
И тогда, за закрытой дверью, где незнакомые руки боролись за жизнь моей дочери, раздался тревожный звук. Сигнал. Затем — суета: гул голосов, быстрые, решительные шаги, открывающиеся и закрывающиеся двери. Пространство словно наполнилось напряжением, таким плотным, что в нём стало трудно дышать.
Мы с Стивом замерли, будто приговорённые. Дверь распахнулась, и в коридор вышел врач — мужчина лет сорока, с усталым лицом и настороженной сосредоточенностью во взгляде. Всё внутри меня сжалось.
Что-то начиналось. Или — что-то заканчивалось.
— У девочки серьёзная проблема, — сказал он, не утруждая себя прелюдиями. — Ей срочно требуется переливание крови. Но её группы сейчас нет в наличии.
Эти слова ударили по сознанию, как хлыст. Переливание крови. Моё сердце забилось в панике, ладони похолодели. Мир вокруг будто потерял чёткость. Я пыталась уцепиться за смысл сказанного, но мысли срывались, уносимые страхом.
— Что… что это значит? — спросила я, и свой голос не узнала — глухой, надломленный, чужой.
Врач посмотрел на меня — спокойно, но с оттенком сочувствия в глазах. Словно уже знал, как больно мне будет слушать дальше.
— У неё редкое заболевание крови, вероятно — апластическая анемия. Её организм не вырабатывает достаточное количество эритроцитов. Без экстренного переливания может начаться отказ органов. Мы уже отправили запрос в банк крови, но... это займёт время. У неё четвёртая отрицательная. Очень редкая. Мы должны найти донора прямо сейчас. Вы её мать?
Я открыла рот, чтобы сказать, что я её мать, но что, если попытка солгать — даже во имя спасения — обернётся фатальной ошибкой? Мысль, что ложь может стоить ей жизни, сковала меня. Я застыла.
И в этот миг Стив шагнул вперёд. Чётко, без колебаний. Его голос прозвучал уверенно, почти жёстко:
— Я её отец. У меня та же группа крови.
В его словах не было ни пафоса, ни героизма — только решимость.
Врач коротко кивнул и жестом подозвал медсестру:
— Сюда. Срочно на экспресс-анализ. Если подтвердится — начинаем немедленно.
Они скрылись в коридоре, оставив меня одну — в этом холодном, безличном пространстве, полном запахов антисептика и страха.
Я осталась стоять, как пустая оболочка, в которой что-то треснуло. Всё, что могла — ждать. Ждать, как приговорённая.
А я… Я не сделала ничего.
Ни слова. Ни жеста.
Только стояла — сжата тревогой, раздавлена страхом. И с одной мучительной мыслью, медленно расползающейся по сознанию: А вдруг Стив — снова оказался единственным, кто смог её спасти?
Прошла вечность. Минуты тянулись, как вязкая смола, спрессованные болью и тревогой. Часы, казалось, стерлись — осталось только ожидание, в котором сердце билось где-то в горле, а каждый вдох был борьбой.
И вот, наконец, врач вернулся.
— Кровь Стива оказалась совместима, — сообщил он, без лишних предисловий. — Мы начали переливание. Состояние стабилизируется.
Мгновенная волна облегчения прокатилась по телу, но тут же сменилась чем-то куда более сложным. Эмоцией, которой не было имени. Радость — вперемешку с болью. Благодарность — перепутанная с горечью. Потому что спасение Виолы пришло от него. От Стива. Того, кто солгал мне. Того, кто был сыном человека, разрушившего всё, во что я верила. От мужчины, которому я не могла — не должна — доверять.
А теперь он стал её единственной надеждой.
Что мне с этим делать? Как быть с этим знанием? Благодарить его — или презирать себя за то, что нуждаюсь в нём?
— Если диагноз подтвердится, потребуется длительное и комплексное лечение, — добавил врач. — Но сейчас главное — мы успели вовремя.
Я кивнула автоматически. Слова казались далёкими, как будто он говорил сквозь стекло. Смысл не доходил — только форма. Я соглашалась, потому что больше ничего не могла сделать.
— Хорошо. Подождите здесь, — сказал он и вновь исчез за дверью, ведущей туда, где сейчас решалась судьба моей дочери.
Я рухнула на стул. Он казался единственным устойчивым предметом во вселенной, которая вот-вот рухнет. И я позволила себе плакать — не сдерживая больше ничего. Беззвучно, без истерики, просто отпустив всё, что сдавливало грудь.
Виола была всем. Всем, что у меня осталось.
Я не могла её потерять. Не сейчас. Не после всего, что уже пришлось пережить. Не после всех попыток выстроить мир, пусть даже на обломках. Её улыбка, её глаза, её маленькие пальцы, сжимающие мои… это было моё. Моя жизнь, моё спасение.