Вдруг я поймал себя на мысли, что мне неприятно думать о том, что Карла будет танцевать в другом клубе. Открыл глаза, чтобы прервать эту глупую мысль, как мой взгляд невольно упал на Виолу — крошечную фигурку на раскладном диване. Она спала, затаившись в беспомощной тишине, и в этом было что-то почти нереальное. Будто она вообще не принадлежала моему миру — строгому, рациональному, выверенному до деталей. Ни миру своей матери — распутному, продажному, грязному. И всё же она была здесь.
Я подошёл ближе, осторожно, как к чему-то хрупкому и чуждому моим правилам. Присел на подлокотник дивана, стараясь не спугнуть эту зыбкую сцену, словно боялся разрушить иллюзию.
Время замедлилось.
Я смотрел на неё — и ловил себя на том, что не могу отвести глаз. Расслабленное личико, крохотный нос, сомкнутые губы — такой чуждый мне мир детства и уязвимости. Казалось, тревоги последних дней не коснулись её вовсе.
И вот тогда — впервые — внутри что-то дрогнуло. Странное ощущение. Как будто мой мозг пытался найти точки соприкосновения там, где их не могло быть.
И нашёл.
Что-то в её лице показалось смутно знакомым. Неуловимый отблеск прошлого — может быть, линия бровей, может, лёгкий изгиб губ. В памяти всплыли детские фотографии из маминых альбомов.
Мир чуть покачнулся. А что, если Карла не лгала?
Мысль ударила внезапно, как пощёчина. Я вскочил и бросился в мою спальню, лихорадочно стал вытаскивать всё, что лежало в прикроватных тумбочках. Где же она?! Фотография, где я маленький с отцом. Нашёл. Быстро вернулся в гостиную и приставил фото к лицу девочки. Сходство было реальное. Что, если Виола — моя дочь? Не случайный ребёнок в моём доме. Не обуза, не чужая проблема. Моя кровь.
Внутри всё спуталось. Вспомнились обрывки той безумной истории с Карлой: запах её духов, её смех, ночи, когда казалось — всё по-настоящему. А потом — ложь, измены, наркотики... разрушенное доверие. Я запретил себе вспоминать её давно. И вот теперь стою здесь — глупо растерянный — и смотрю на девочку, в которой, возможно, часть меня.
Рациональная часть яростно сопротивлялась: не ведись. Это уловка. Карла врёт — всегда врала.
Но в груди что-то медленно трескалось.
Резкий звонок телефона разорвал тишину, как выстрел. Я вздрогнул — и вместе со мной проснулась Виола.
Она открыла глаза — огромные, испуганные — и вздрогнула всем телом, словно выпав из безопасного сна в незнакомую реальность. Мгновение — и её крик пронзил квартиру. Это был не просто плач — это был отчаянный зов.
Я застыл, чувствуя себя полным идиотом. Самым беспомощным взрослым на планете. Ответить на звонок? Успокоить ребёнка? Что вообще делают в таких случаях? Где инструкция?
Я бросил взгляд на экран — Уильям. Потом — на Виолу. Её тоненькие ручки беспомощно тянулись в пустоту, как будто искали спасение в привычном тепле Карлы.
Я медлил. Потом осторожно — почти не веря в себя — протянул к ней руки.
Телефон замолчал.
А Виола — нет. Я поднял её, прижал к груди. Она кричала, мотала головой, требуя того, чего я дать не мог — мать, запах, знакомое сердце рядом. А я... я был только собой. Мужчиной, который никогда не держал на руках детей. Жалкой заменой. Но в этот момент я понял главное — звонок мог подождать. Она — нет.
Пока её отчаянный крик сверлил мне уши и нервы, я судорожно искал выход. Что-то, что могло бы её успокоить. Что угодно.
И тут я вспомнил — те самые игрушки. Новенькие, купленные в спешке вместе с остальным детским снаряжением, как обязательный атрибут приличного взрослого.
Я рванулся к пакету — моему последнему аргументу в этом нелепом противостоянии взрослого мужчины и крошечного вопящего существа. Вытряхнул всё сразу, без церемоний: погремушки всех цветов и форм, силиконовые фрукты для зубов, мягкие звери с рождественскими мелодиями, которые запели, едва я их освободил из упаковки.
Картина была абсурдная: взрослый мужик на полу среди детского безумия, лихорадочно демонстрирующий новинки рынка, как заправский продавец на телешоппинге.
Я по очереди тряс перед Виолой то одним, то другим, надеясь, что хоть что-то пробьёт её истерику.
Пробило.
Но не то, что я ожидал.
Её взгляд — всё ещё мокрый от слёз, но уже не такой безнадёжный — уцепился за… пакет. Обычный полиэтиленовый пакет.
Сначала я даже не понял. Она тянулась к нему с жадностью кладоискателя, крошечные пальчики цепляли шуршащий пластик с такой сосредоточенностью, словно это был артефакт древней цивилизации. Я поднёс пакет ближе. Плач оборвался мгновенно.