— Жди в машине с Виолой. Я не хочу, чтобы она видела бабушку… такой, — сказала я, выходя.
— Понял, — коротко кивнул Стив. Хотя я знала — он не мог по-настоящему понять мою боль, смешанную с раздражением.
Как объяснить постороннему человеку, что моя мать сломалась в тот же день, когда умерла Карла? Что с тех пор она была лишь оболочкой, пустой бутылкой, которая оживала только для того, чтобы напиться? Ни мои мольбы, ни угрозы соседей, ни даже болезнь Виолы не могли вытащить её обратно. Мир без Карлы её не интересовал.
Пока я жила в больницах, борясь за дочку, мать всё глубже уходила в себя. В бутылку. В пустоту. Она потеряла всё: Карлу, мечту снова увидеть её на сцене и, в конце концов, саму себя — в любимой дочери.
Я пыталась её спасти. Думала: если останусь рядом, если покажу силу — она выберется. Даже переехала к ней. Верила. Но оказалось — её уже не спасти.
Дом, в котором мы когда-то жили, стал убежищем для отбросов. Наркоманы, алкоголики, чьи-то сгоревшие жизни. Они приходили и уходили, как к себе домой. Воздух вонял перегаром, табаком и отчаянием.
Оставив Виолу в машине, я быстро поднялась по лестнице. Подошла к двери — когда-то родной, а теперь чужой квартиры — как к входу в ад.
— Мама? — позвала я, заходя внутрь.
Я шагала, как по минному полю, переступая через бутылки и грязное тряпьё. В комнате, где мы с Карлой росли, каждый предмет был призраком. Осколком. Обидой. Памятью.
Я достала ключи. Сама поставила эту железную дверь с замками — чтобы хоть как-то защитить ту часть дома, где царил порядок и воспоминания о прошлой жизни, чтобы осталась нетронутой.
Щелчок. Замок поддался.
Внутри всё было так, как я оставила, когда уходила отсюда с Виолой. Подошла к шкафу. За закрытой створкой — сумка, плотная, с вшитой биркой. Я узнала её сразу.
Пачка Карлы.
Я протянула руку — и тут за спиной раздался хриплый, но до боли знакомый голос:
— Не трогай!
Я вздрогнула. Резко обернулась. В дверях стояла мать. Иссохшая, сгорбленная, с мутным взглядом. Как призрак. Как обвинение.
— Она мне нужна, — сказала я тихо, перекидывая сумку через плечо. — Это важно.
— Оставь! — закричала мама, бросаясь ко мне и стараясь стянуть с плеча сумку. — Это не твоё!
— Мама…
— Это было для Карлы! А ты — никто! — Она вцепилась в сумку, как в спасательный круг. — Ты никогда не станешь такой, как она! Никогда!
Слова вонзились. Старые, знакомые. Раны, которые я пыталась залечить годами, снова разошлись.
— Ты никогда не устаёшь повторять это, да? — голос сорвался. — Карлы больше нет, мама! Она умерла!
Тишина повисла густо. Только наше дыхание. И сжатая сумка между нами.
— Но я жива, — сказала я. — Виола жива. Я — тоже твоя дочь. Но тебе этого никогда не было достаточно.
На миг её взгляд дрогнул. Мелькнуло что-то — боль? Понимание? Но тут же исчезло, вытесненное упрямым отчаянием.
— Неправда, — прошептала она. Но её руки задрожали.
— Правда, мама, — сказала я. — Всю жизнь я слышала только одно: я не Карла. Я никогда не буду как Карла. И, может, больше всего тебя мучает именно то, что осталась жива я. А её нет.
Я резко выдернула сумку, шагнула прочь.
Она осталась в комнате, как статуя, с глазами, устремлёнными в пол. Побеждённая. Но всё ещё не готовая сдаться.
Я спустилась вниз. Села в машину.
Виола спала. Маленькая, мирная. Словно ничего не случилось.
Я смотрела на неё — и только один вопрос крутился в голове:
А смогу ли я разорвать этот круг? Или тоже однажды стану такой же — сломанной, несправедливой, глухой к тем, кто рядом?
— Я позвонил Уильяму. Он пригласил нас на обед, — сказал Стив, поворачивая ключ зажигания и вырывая меня из болота опасно-тяжёлых мыслей.
— Уильяму? Зачем? — спросила я, сбитая с толку.
Он бросил на меня короткий взгляд, как будто тщательно выбирал слова:
— Во-первых, уже время обеда. А во-вторых… — он замолчал на секунду, — клуб — не место для ребёнка. Сейчас там шум, беготня, репетиции. Я должен заниматься своими делами, а не смотреть за Виолой.
Во мне что-то кольнуло — привычная волна раздражения. Но он продолжил:
— К тому же тебе нужно тренироваться. Сама просила. Я подумал, что Мари — жена Уильяма — могла бы присмотреть за Виолой пару часов. Мы потом её заберём.
— Хорошо, — наконец выдохнула я, хотя мысль оставить дочь с незнакомцами мне совсем не понравилась.