— Доверься мне, Стив. Оставь всё. Выгони её снова. Закрой дверь и забудь.
— Пап, я не ребёнок.
— А ведёшь себя как ребёнок! — Его голос срывался, почти шипел. — Ты не видишь, как она тебя тянет на дно. Она хочет больше, чем денег — она хочет тебя. Навсегда. Обещай, что не будешь с ней контактировать, пока не получишь результаты.
— Пап… — Я стиснул зубы. — Это моя жизнь. Мои решения. Мне не нужны твои советы. Если ты до сих пор этого не понял — это твои проблемы.
Щелчок. Я отбросил телефон на сиденье, будто обжёгся.
Линия оборвалась, но звон в ушах остался. Эхо гнева. Эхо беспомощности.
Как же просто некоторым людям указывать, как жить. И как сложно — по-настоящему жить самому.
Отец всегда был таким. Уверенным, резким, доминирующим. Его правила звучали убедительно — но работали только в теории, только для других. Сам он давно утратил способность видеть сердцем.
Я сел в машину. Кофе в желудке был единственным, что ещё держало меня в вертикали. Всё остальное — дрожало.
Оставаться здесь было невозможно.
Я хотел увидеть Карлу. Хотел... или нуждался в этом.
Глава 20. Стив.
Первые минуты после пробуждения были окутаны густым туманом — не физическим, а внутренним, ментальным. Я лежал, как выброшенный на берег, пока сознание медленно всплывало из глубин сна. Всё вокруг казалось чужим и смазанным, как будто кто-то выключил резкость моего восприятия.
Потолок — высокий, незнакомый, холодно-белый — нависал надо мной, как безликое полотно, упрямо отказывающееся дать хоть какой-то намёк на то, где я нахожусь.
Я медленно повернул голову, позволяя взгляду скользить по помещению. Просторный зал. Танцпол. Барная стойка в углу. Блики света, пробивающиеся сквозь плотные шторы. Да… танцевальный зал моего клуба. Узнаю. Вчера я вернулся сюда где-то около десяти.
Тело отозвалось глухой болью. Я осторожно приподнялся, опираясь на локти, и резкая вспышка в висках заставила зажмуриться. Голова гудела, как перегретый мотор. Свет казался слишком ярким и резал глаза. Во рту стоял металлический, горький привкус — типичное послевкусие плохих решений. Взгляд упал на стол неподалёку. Пустая бутылка виски. Два бокала. Один до сих пор наполовину полон. Стекло отсвечивало золотом в утреннем свете. Желудок неприятно содрогнулся.
С кем я пил прошлой ночью? Мысль всплыла на поверхность, но тут же утонула в пульсации головной боли. Воспоминания путались, обрывались. Только ощущения — дым, смех, тяжесть слов, сказанных шёпотом или вполголоса.
— Доброе утро, спящая красавица, — голос Леона нарушил тишину: лёгкий, насмешливый, как будто он давно бодрствует и прекрасно себя чувствует.
Я повернул голову и увидел его за стойкой бара. Он выглядел свежо, почти безупречно: волосы аккуратно собраны, чёрная футболка сидит идеально. Ни малейшего следа похмелья, словно он не только не пил, но вообще не знает, что это такое.
— Ты как? — добавил он, даже не дожидаясь ответа. — Хотя, судя по твоему лицу, не очень.
Я только хмыкнул, садясь на диван и потирая лицо ладонями. Всё тело будто налилось свинцом, а мысли, наоборот, были невесомыми и рваными.
Леон ловко двигался за барной стойкой, будто всю жизнь работал барменом, а не адвокатом. Всё казалось слишком нормальным — в контраст к моему внутреннему хаосу.
— Кофе или апельсиновый сок? — спросил он, не оборачиваясь. Но, не дожидаясь ответа, уже тянулся к холодильнику. — Знаешь, в твоём состоянии лучше сок. Поверь профессионалу.
Прежде чем я успел даже подумать, как возразить, он уже поставил передо мной высокий стакан. Прохладный, с тонким налётом испарины. Цитрусовый аромат наполнил воздух — яркий, резкий, почти исцеляющий. Я взял стакан обеими руками, словно это была последняя капля здравого смысла. Сделал глоток. Кислота сока обожгла язык, но через секунду в теле стало чуть легче. Мир обретал форму. Я вздохнул, прикрыв глаза, ощущая, как где-то под кожей зарождается тревожная догадка. Это было не просто похмелье. Это было что-то большее.
— Что ты здесь делаешь? Вечеринка же только завтра, — прохрипел я, с трудом узнав собственный голос. Он был сухим, хриплым, как после затяжного крика или долгого молчания. Мысли метались в голове, будто кто-то встряхнул их, и они никак не могли вернуться на место.
Леон, как ни в чём не бывало, улыбнулся своей фирменной, лениво-обезоруживающей улыбкой и вытащил из кармана связку ключей. Он покрутил их на пальце — ловко, почти артистично, как фокусник, готовый показать трюк, в котором суть не в исчезновении, а в появлении чего-то нового.