Уильям тяжело вздохнул, наклоняясь вперёд. Его взгляд стал напряжённым, почти болезненно сосредоточенным.
— А Карла... Как она умерла? — голос был хрипловат, как будто ему самому трудно было произнести эти слова. — И как тебе удалось вписать своё имя в свидетельство о рождении Виолы?
Я крепко сжала пальцы вокруг бокала с чаем. Тепло стекла казалось единственным, что удерживало меня от того, чтобы рассыпаться прямо здесь, за этим столом.
— Карлу сбила машина. Водителя так и не нашли. Номера были заляпаны грязью, камер уличных не было. Полиция назвала это обычным ДТП. Сказали, Карла переходила в неположенном месте…
Уильям нахмурился, уголки его рта дрогнули, а Мари быстро переглянулась с ним.
— Иногда… такое случается, — осторожно сказала она, голос её был мягким, как вуаль. — Это может быть просто трагическая случайность.
— Возможно, — кивнула я, хотя внутри всё противилось этим словам. — Но это неправда. Она была там после... Я видела. Следы крови на пешеходном переходе. Не могу это доказать, но... в груди сидит ощущение, будто это было не случайно. Как будто её кто-то ждал.
Горло пересохло, и я сделала глоток чая, прежде чем продолжить, заставляя голос звучать ровно.
— Она была ещё жива, когда её доставили в больницу. Я успела — бежала, сломя голову, — но она уже почти не могла говорить. Я держала её за руку, а она смотрела на меня… будто хотела что-то сказать, но не успела. Просто ушла. Навсегда.
Я посмотрела на свои руки — на пальцы, крепко сжатые вокруг бокала. Будто хваталась за него, как за спасательный круг, чтобы не утонуть в воспоминаниях.
— Врачи решили сделать кесарево, чтобы спасти хотя бы ребёнка. Виола родилась слабенькой, едва дышала. У неё был врождённый порок пищевода — она не могла есть, не могла жить без срочной операции. А разрешения на неё никто не мог дать. Карла уже умерла. Отец… — я покачала головой, не в силах произнести это вслух.
Я глубоко вдохнула, вспомнив ту ночь — больницу, кислый запах антисептиков, суету и чувство полного одиночества.
— Я уговорила врача внести меня в документы как мать. Была паника. Счёт шёл на часы. И если бы он отказался… Виола бы не выжила.
Я опустила взгляд на пустой бокал. Вокруг стояла звенящая тишина.
Уильям нарушил молчание. Его голос стал тише, но остался твёрдым — словно камень, обточенный морем:
— Не скажу, что могу оправдать твой поступок… Ты играешь с огнём. Подлог документов — это преступление. И Стив заслуживает знать правду.
— Я знаю, — прошептала я, опустив голову, как будто сама тяжесть вины давила на затылок. — Поверь, я думаю об этом каждую чёртову минуту. Но я должна знать — он ли отец или нет. Я не могу позволить, чтобы Виола попала в приют. Или к тем, кто сочтёт её “ненужной обузой”.
Мари молча переложила приборы на столе, создавая чуть слышный металлический звон. Он разряжал напряжение — но не стирал его.
Наконец, она заговорила, и её голос прозвучал, как укутывающее одеяло в холодную ночь:
— Ты сделала то, что считала нужным, чтобы защитить племянницу. Это многое говорит о тебе. Даже если путь был не самый честный.
Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Словно часть меня — та, что давно отбивалась от чувства вины, — была, наконец, замечена. Но облегчение не наступало. Не до конца. Потому что я всё ещё хранила в себе главное.
Уильям внимательно посмотрел на меня, прищурившись, словно почувствовал недосказанность.
— Ладно… Возможно, лучше подождать результатов теста, — его голос стал глубже. — Но что произошло между тобой и Стивом в клубе?
Я почувствовала, как лицо заливает жар. Руки чуть дрогнули, словно кожа вспомнила прикосновение, от которого я тогда отпрянула.
— Он… поцеловал меня. Думая, что я Карла. Но я остановила его. Я не могла — не должна. Я не она.
Мари тихо усмехнулась, но в её улыбке читалась ироничная грусть.
— О, Стив. Никогда не умел ждать. Ни ответа, ни объяснений, ни поцелуев.
Уильям скрестил руки, хмыкнув:
— Он всегда действовал раньше, чем думал. Ты прямо ему отказала?
Я кивнула, чувствуя, как холод сквозняка касается лопаток.
— Это было бы неправильно. По отношению к нему, к памяти о Карле... ко мне самой.
Мари потянулась ко мне и положила руку на плечо. Это прикосновение — тёплое, уверенное — придало сил.
— Ты поступила правильно. Но ты понимаешь, что правда не может вечно оставаться в тени. Она всё равно всплывёт. Всегда.