Я замерла. Его слова звучали искренне, но будто скрывали что-то ещё.
— Тогда что ты пытаешься доказать? — спросила я, не отводя взгляда.
Он подошёл ближе. Между нами не осталось ничего — ни воздуха, ни стен. Его глаза были полны чего-то необъяснимого. Грусти. Страха. Надежды. И чего-то ещё… чего-то, что сковало меня изнутри.
— Я не понимаю, почему признаться в любви так трудно, — прошептал он. — Наверное, потому что я никогда этого не делал. Ни с кем.
Он говорил медленно, будто каждое слово давалось с усилием.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Может, всегда любил. Просто не знал, как это называется. Или боялся, что ты никогда не полюбишь меня в ответ. Не так, как люблю я. Не с той же болью.
Тишина стала оглушающей. У меня в горле встал ком. Не от неожиданности — от боли.
— Но несмотря ни на что… я ничего не могу с этим поделать. Я люблю тебя, Карла.
Воздух будто исчез.
Его признание повисло между нами, как рвущаяся нить. Но всё, что я услышала, всё, что заглушило разум, — одно слово.
Карла.
Он назвал меня Карлой.
Он говорил не со мной.
Тело сжалось, будто от удара. В животе скрутило. Конечно. Это я завела его в лабиринт лжи. Я сама — причина этой ошибки. Я виновата.
Я посмотрела на него. Не в силах скрыть бурю внутри.
— Я не та, кого ты любишь, — прошептала я. Голос дрожал. — Я не Карла.
Он не успел ничего сказать. Я уже оттолкнула его.
И побежала.
В гостиную, к спящей Виоле. Захлопнула дверь. Руки поднялись к лицу — будто могли стереть произошедшее. Стереть ложь.
Что я наделала? Как теперь объяснить, что мои документы настоящие? Что я не мать Виолы?
Что Карла — мертва?
Правда навалилась камнем. Отступать было некуда. За дверью раздался его голос:
— Подожди! — Стив постучал. Осторожно. — Пожалуйста… дай мне объясниться.
Я прижалась лбом к двери. Зажмурилась. Но его голос… В нём было отчаяние. Настоящее.
— Нам не о чем говорить, — прошептала я. — Я всё поняла. Больше ничего не нужно.
Пауза. А потом:
— Нет. Ты не поняла, — он говорил тише, но твёрдо. — Дай мне сказать. Поверь, я не хочу ничего от тебя. Только помочь. Хочу, чтобы ты и Виола жили спокойно. Без страха. Это ведь то, чего ты хочешь?
Он говорил правильно. Но не вовремя. Сейчас я не могла думать ни о помощи, ни о мире, которого желала больше всего. Я пожалела, что вернулась. Потому что пока он верил, будто я — Карла, у него не было причин отбирать Виолу. А теперь…
Виола зашевелилась. Тихо заворчала во сне. Я резко вдохнула. Нет. Я не позволю. Никогда.
Боже, какая же я дура… Почему я всегда выбираю путь в пропасть?
— Карла… — его голос стал почти шёпотом. — Прости, если… обидел тебя.
Я молчала. Всё во мне рвалось наружу. Правда требовала выхода. Но страх… страх всё разрушил. Парализовал.
Прошло несколько долгих минут. Его шаги затихли в коридоре.
Я ждала. Пока не убедилась, что он ушёл.
А потом медленно опустилась на пол, будто лишившись опоры. Обхватила колени, спряталась в себе. Не рыдала — слёзы будто застыли внутри. Только тишина. Только боль. И груз правды, который медленно, методично раздавливал изнутри.
Глава 34. Стив.
Я не находил в её поведении ни логики, ни смысла. Не понимал, почему она молчит, почему не наорала, как раньше, почему закрылась, но не ушла. Хуже всего было то, что я не знал, что делать. Она могла бы просто всё разрубить — сказать, что не любит, что моё предложение ей не нужно. И всё. Конец.
Но вместо этого она ушла в глухую тишину.
Это молчание было тяжелее любых слов. Оно разъедало. Давило, как плита на грудь.
Я провёл ладонью по лицу, пытаясь нащупать хоть какую-то опору в мыслях. Всё рушилось. Я не знал, кто из нас делает больше ошибок. Чувствовал себя выброшенным за борт — без плана, без ответа, без ориентира. И это жгло меня изнутри, потому что раньше… казалось, будто всё налаживается.
Какого чёрта я признался ей в любви?
Почему не сдержался?
Может, её возвращение дало мне ложную надежду. Или дело в том, как она изменилась: не та дерзкая, резкая, бескомпромиссная Карла, а другая. Хрупкая. Настоящая. Ранняя.
Что с ней произошло, пока меня не было рядом? Я ведь понятия не имел, через что она прошла.
Осталась без денег, без крыши, с ребёнком. Вместо того чтобы воевать с миром, она будто сдалась. Стала тенью самой себя. Настороженной. Тихой.
Во мне сжалось что-то болезненное. Это была не жалость. Это была ярость — к тем, кто сделал её такой. Кто сломал.