И потому я перестала строить из себя гордую жертву.
Я решила принять помощь.
Глава 40. Стив.
— Мне нужно вернуться на работу. Но, прошу тебя, будь осторожна. Думай о себе. О Виоле. Это не просьба из вежливости, Ирэн. Я не преувеличиваю. Мы до сих пор не знаем, кто пытался тебя похитить, и пока не выясним — ни тебе, ни девочке нельзя расслабляться. — Я замолчал на полуслове, выжидая. Хотелось поймать её взгляд. Хоть какую-то реакцию. Хотелось, чтобы она — наконец — мне поверила. — И ещё… нам было бы проще понять друг друга, если бы мы были честны. Без игр. Без полуправды.
Я не стал ждать ответа. Просто вышел, захлопнув за собой дверь, прежде чем она успела выстрелить очередным обвинением.
Нет, дело было вовсе не в срочной работе. Я знал: Нора и Уильям справятся. Без меня.
Но я больше не мог оставаться в этой квартире. Не мог дышать одним воздухом с Ирэн, чувствовать, как каждое её молчание, каждый взгляд, каждая застывшая пауза — упираются в меня, как нож.
Её недоверие — как стена. Холодная, глухая.
И самое странное — я чувствовал себя виноватым. Будто это я кого-то обманул. Будто это я лгал. Хотя именно она пришла в мой дом, представившись другой. Именно она разбудила прошлое, на которoe старался не оглядываться. Расшевелила осиное гнездо, влезла туда, куда не стоило. А теперь, стоя в пламени, ведёт себя так, будто это я поднёс спичку.
Я ведь просто хотел защитить её. Без условий. Без требований.
Но почему же я чувствую себя частью этого ада?
Это не должно было меня касаться.
Она — не Карла.
Я знал это. Я говорил себе это.
Но всякий раз, когда смотрел, как она держит Виолу на руках, как сжимает губы, пытаясь не расплакаться, как прячет испуг за упрямством — во мне что-то не позволяла отстраниться.
Я не мог не вмешаться. Не мог уйти.
Почему?
Внутри всё сжималось, сужалось, как горло змеи. Мысли душили, клубились, не давали выдохнуть.
Я пытался отогнать их, прогнать, вытеснить — но чем сильнее гнал, тем крепче становились сомнения.
Что я пытаюсь доказать? Ей? Себе?
И почему это так чертовски важно?
Обвинения Ирэн в адрес моего отца сначала показались безумными. Панической попыткой найти виноватого в хаосе, где никто не понимал, что происходит. Я отмахнулся, как от чуши, как от боли, которую проще не слышать. Но потом... В голове всплыли слова Марко. Те, что я почти забыл. Или хотел забыть.
И вдруг они встали на своё место — в тот самый тёмный угол моего сознания, куда я боялся даже смотреть.
А что, если Карла действительно была любовницей моего отца?
Меня вывернуло изнутри. Не физически — хуже.
На уровне отвращения к самому себе, к памяти, к этим переплетённым отношениям, о которых я ничего не знал. Или делал вид, что не знал.
Что, если она врала нам обоим?
Спала со мной... и с ним?
Забеременела — и попыталась его шантажировать?
А он... решил, что проще от неё избавиться?
Мысли вихрем пронеслись, сбивая дыхание. Гадость. Гадость, которую я не мог выкинуть из головы. Я пытался — клянусь, пытался — избавиться от этой идеи. Но она уже приросла ко мне, как шрам. Как заноза в позвоночнике, которую не вытащить.
Даже если всё это неправда — даже если это бред паранойи, — я уже не мог вернуться назад, в прежнюю уверенность.
Я сел в машину и уронил лоб на руль. Глубокий вдох. Второй. Бесполезно.
Не знал, куда ехать.
К отцу? Потребовать, чтобы он посмотрел мне в глаза и сказал: «Нет. Это ложь. Я не был с ней. Я не убивал».
Но ведь если он скажет «да» — что тогда?
Я не был готов. Ни к правде. Ни к её отсутствию.
Но всё это — только одна сторона того, что терзало меня.
Вторая была тише. Сложнее.
Это было чувство, от которого я не мог спрятаться:
Моё отношение к Ирэн.
Я говорил себе, что просто защищаю её. Что чувствую ответственность за ребёнка. Что пытаюсь разгрести последствия чужих ошибок.
Но с каждой минутой, проведённой рядом с ней, становилось ясно: я вру.
Не ей — себе.
Она — не Карла. И всё же в ней была та же ярость, тo же упрямство, та же настойчивость, даже если она уничтожит всё вокруг. И, как бы я ни боролся, она затягивала меня. Не потому, что я не знал, кто она. А потому, что хотел спасти. Хоть кого-то.
Я не знал, что чувствую к Ирэн.
Когда она притворялась Карлой, что-то во мне, упрямое и наивное, отчаянно цеплялось за эту ложь. Как будто было легче поверить, что моя любимая изменилась — повзрослела, остепенилась, стала заботливой матерью. И я видел в этой «новой» Карле и Виоле возможность начать сначала. Что-то настоящее. Что-то, что нельзя было купить или подделать. Наверное, именно поэтому я вчера позволил себе быть уязвимым. Снял броню. Открыл сердце.