Стив закончил разговор и посмотрел на меня. Его лицо стало серьёзным.
— Это насчёт твоей матери.
Я выпрямилась. Что-то холодное прокатилось по позвоночнику.
— Что случилось? — спросила я, сжимая в груди внезапно появившийся ком.
— Леон, мой друг и адвокат, которого я попросил заняться её делом, добился назначения психиатрической экспертизы. Диагноз — тяжёлая депрессия, осложнённая абстинентным синдромом. Врач настаивает на срочной госпитализации в клинику. Но она отказывается. Грозится суицидом.
Он замолчал на секунду, прежде чем продолжить:
— Психиатр просит, чтобы ты сама с ней поговорила. Попробовала убедить. Хотя… если не хочешь, не заставляй себя. В крайнем случае, у них есть инструменты для принудительного лечения.
Я посмотрела на него и покачала головой.
— Нет. Поехали, — твёрдо сказала я.
Стив кивнул. Без лишних слов достал из кармана ключи и направился к машине.
Я быстро устроила Виолу на заднем сиденье, укутала её потеплее и сама села рядом со Стивом. Сердце гулко стучало, будто отбивая тревожный ритм. Мы ехали молча, и я не могла избавиться от тяжёлых мыслей: что сейчас чувствует мама? Неужели всё зашло настолько далеко? До угроз самоубийства?
Дорога до СИЗО прошла в гнетущем молчании. Стив внимательно следил за дорогой, не задавая вопросов — словно интуитивно понимал, что мне нужно это время, чтобы собраться с мыслями. Его молчаливая поддержка ощущалась сильнее любых слов.
У входа нас уже ждал Леон. Его лицо было напряжённым, лоб нахмурен — видно, что ситуация выходила из-под контроля.
— Спасибо, что приехали, — бросил он Стиву, а затем перевёл взгляд на меня. — Она ни с кем не говорит. Закрылась в себе, отказывается от еды. Психиатр считает, что только ты, Ирэн, можешь достучаться до неё.
Я кивнула, чувствуя, как в груди поднимается знакомый холод.
— Отведите меня к ней.
Леон провёл меня по длинному, безликому коридору. Свет был тусклым, стены — серыми, как и всё вокруг. Он открыл дверь в небольшую комнату — стол, два стула, и глухая тишина.
За дверью ждала моя мать.
Когда я вошла, она сидела с опущенной головой, руки скрещены на столе, взгляд уставился в одну точку. Бледная кожа, тёмные круги под глазами — всё в ней кричало о боли и бессилии. Она не подняла глаз, когда я подошла и села напротив.
— Мама… — тихо сказала я.
— Я не поеду в эту чёртову клинику, Ирэн, — прошептала она, по-прежнему не глядя на меня. — Я не сумасшедшая.
Ком подступил к горлу, но я сдержалась.
— Здесь дело не в безумии. Ты просто… сломлена. И тебе нужна помощь, чтобы снова встать.
— Мне ничего не нужно. Мне нужно умереть, — голос её дрожал, но звучал пугающе спокойно.
— Мама. — Я говорила твёрдо, но мягко. — Если ты продолжишь в том же духе… ты потеряешь не только себя. Ты потеряешь меня. И Виолу.
Она вздрогнула. Лицо исказилось, и наконец она подняла глаза. В её взгляде — боль, вина, отчаяние.
— Виолу…?
— Да. Твою внучку. Дочь Карлы. Я не хочу, чтобы она росла, не зная тебя. Tы должна бороться. Ради неё. Ради себя.
Мама зажмурилась, как будто мои слова ранили слишком сильно. Её дыхание стало неровным, срывающимся.
— Эта девочка… не должна была родиться. Карла не хотела её… Она хотела сделать аборт. Но врачи… эти чёртовы врачи… не позволили.
— Не говори так, — я осторожно накрыла её руку своей. Она была холодной, как лёд.
Слова матери причиняли боль, словно острой иглой прокололи грудь. Но я знала — это не она говорит. Это её боль, её искажённое восприятие, вызванное болезнью. И сейчас она нуждается во мне как никогда.
— Я не хочу её видеть, — голос её дрожал, но сквозь дрожь прорывалась горечь. — Из-за неё Карла ушла.
Она замолчала, будто слова сами вырвались, и тут же угасла. Плечи опустились, руки сжались в судорожном напряжении. Она уставилась в никуда, и едва слышно прошептала:
— Нет… Это я виновата. Я уговорила её… шантажировать их.
Сердце застучало в висках.
— Шантажировать?.. — я едва выдохнула, будто это слово было последней ниточкой, ведущей к правде.
— Мужчин. Тех, кто спал с Карлой, — голос её вдруг налился ненавистью. — Они использовали её. А потом просто выбросили. Они убили её… Они довели её до этого…
Её слова были как обрывки мозаики, детали слишком страшной картины.
— Думаешь, я не знала, во что она влезла? — продолжила она, глаза налились красным, дыхание стало прерывистым. — Знала. Я сама толкнула её на это. Сама!