Я медленно открыла шкаф. Моя одежда висела внутри — аккуратно развешанная, тщательно отсортированная. Не просто сложенная, а тронутая чьими-то руками с вниманием, с намерением.
Не моими руками.
Я не знала, чего добивался Стив. Но чувство чужого вмешательства было слишком отчётливым. Нас не просто "переселили" — нас организовали. Как экспозицию. Как витрину.
И теперь — это платье.
— Не нравится? — раздался голос за моей спиной.
Я обернулась. Стив стоял в дверях, спокойный, с тем самым взглядом, в котором всегда читалась уверенность, почти вызов.
Нет. Не нравится.
— Тебе не кажется, что это... перебор? — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала.
Стив склонил голову и легко, почти весело, кивнул на платье.
— Думаю, красный тебе идёт.
Если бы не Виола у меня на руках, я, может быть, сказала бы всё. Громко. Прямо. Жёстко.
Но она улыбалась мне. Или, может, платью — яркому, сказочному. И я просто выдохнула.
— Ты переселил нас из гостиной. — В голосе было больше боли, чем упрёка.
— Поверь, здесь вам будет удобнее
— Наши вещи трогали чужие люди. Перекладывали, выбирали, вешали... Мне это неприятно. Мне это вообще не нравится.
Стив посмотрел на меня молча, затем серьёзно кивнул.
— Ладно. Я понял. После праздника сама всё расставишь, как хочешь.
— Нет. — Я покачала головой, чувствуя, как недовольство сжимается внутри тугим узлом. — Подарки под ёлкой. Это платье. Всё это — будто игра. Будто кто-то решил за меня, кем мне быть.
— Что в этом нечестного? — он приподнял бровь. — Ты просила помощи. Вот она.
Я открыла рот, но замолчала. Как сказать, что от этой "помощи" мне хочется вырваться? Что чувствую себя не поддержанной, а продажной, поставленной в витрину?
— Да, но ты мог бы хотя бы спросить…
Стив усмехнулся и равнодушно пожал плечами.
— Если тебе будет легче — те подарки не для тебя. И часть из них я заказал ещё неделю назад. А если тебе всё равно не нравится... — Он наклонился ближе, его голос стал мягче, но в этой мягкости было что-то чужое. — Привыкай.
Я нахмурилась.
— Привыкай?
— Угу. Это мой язык любви. Материальные вещи.
Я онемела.
Он говорил это спокойно, почти игриво. А во мне нарастало негодование, потому что я вдруг поняла: он был уверен, что делает всё правильно.
Глава 44. Стив.
Что я сделал не так? Я ведь только хотел помочь.
Когда Ирэн вышла из участка, я сразу понял — что-то в ней изменилось. Тот свет, что загорелся в её глазах во время нашей прогулки, исчез. Будто погасла лампа. Она снова стала чужой, настороженной. Закрылась. Сжалась. Отстранилась.
Я хотел, чтобы ей стало легче. Хотел, чтобы она забыла этот ужасный разговор с матерью — женщиной, которая заслуживает всё, что угодно, кроме слова "мама". Да, я принял несколько решений сам. Попросил горничных переселить вещи, заказал ужин, подготовил комнату. Может, стоило обсудить это с ней… но я правда не думал, что она воспримет это как вторжение. Мне казалось, я избавляю её от лишней нагрузки.
Всё было искренне. Не из желания контролировать — из желания поддержать. Гостиная выглядела как поле боя, Виола спала как попало. Я просто хотел, чтобы у них был нормальный угол, кровать, покой. И чтобы в Новый год не пришлось волноваться о еде и уборке. Я считал, что поступаю правильно.
Да, я купил ей то платье. Красное, элегантное. Я увидел его и сразу представил, как она будет в нём выглядеть. Не просто красиво — уверенно, спокойно, по-настоящему собой. Я хотел, чтобы она почувствовала, что достойна лучшего, даже в такие тяжёлые дни.
Я не ждал оваций. Просто… реакции. Признания, что я не чужой, что я стараюсь. Хоть немного.
Но вместо этого — холод. Недоверие. Тишина.
— Почему для тебя так важно делать всё самой? Даже то, что можно просто передать другим? — спросил я, и это был не упрёк, а растерянность. Мне не хватало инструкции. Я не понимал правил этой игры.
— Потому что это мои вещи. Это личное, — ответила она резко.
Я не сдался:
— Ужин — это тоже личное?
— Последний ужин года. Да. Личное.
Я выдохнул. Осторожно:
— Ирэн, что происходит?
— Ничего. Ты спросил — я ответила.
Опять глухая стена. Я не хотел войны. Не хотел контролировать. Я просто… не знал, как по-другому.
Ирэн всё время сражается. За свою территорию, за выбор, за право быть собой. Я это уважаю — правда. Но разве помощь обязательно должна восприниматься как угроза? Разве нельзя просто принять её — не как посягательство, а как жест любви?
Я чувствовал, что теряю её. И что самое обидное — не из-за чего-то плохого, что сделал, а из-за чего-то хорошего, что сделал не так.
— В канун Нового года нельзя держать обиды, — попытался я разрядить обстановку, сделав голос мягче. — Что тебя задело? Почему ты так злишься?