Ирэн посмотрела прямо, без малейшего колебания. Её взгляд был твёрдый, почти колючий, но под этой бронёй что-то шевелилось. Что-то, что она отчаянно пыталась удержать внутри.
— Я не злюсь. — Голос её был ровным, ледяным. — Я жду.
Я нахмурился, не понимая.
— Чего ты ждёшь?
— Что ты извинишься.
Секунда — и в груди разлилось странное чувство: смесь удивления, неловкости и раздражения.
— Извиниться?.. За что?
— Не за что, Стив. А почему. — В её голосе звенело напряжение. — За то, что нарушил границу. За то, что решил всё за меня — без права выбора. Это не опека. Это не помощь. Это — вторжение.
Я замер. Это было не то, что я ожидал услышать.
— Подожди… ты правда считаешь, что я всё это сделал в обход тебя? Как самодур?
— Не «в обход». А вопреки, — перебила она. — Ты не просто не спросил. Ты даже не подумал, что мне может быть неприятно, когда за меня всё решили. Даже в мелочах. Особенно в мелочах.
Я попытался возразить, но не смог сразу подобрать слова.
— Это ведь забота, Ирэн, — выдохнул я наконец. — Я хотел, чтобы тебе и Виоле было лучше. Я не пытался причинить неудобства. Наоборот.
— Ты не пытался услышать. — Она резко выпрямилась. — А это, знаешь ли, первый шаг к уважению.
Я почувствовал, как во мне начинает закипать что-то уязвлённое.
— То есть забота — это плохо? Подарки плохo? Кровати, ужины, тёплая комната?
— Забота — это когда спрашивают, а не ставят перед фактом.
— Значит, надо было просить у тебя разрешение на то, чтобы ты не ночевала с ребёнком на диване?
— Да, — спокойно сказала она. — Надо было хотя бы поговорить.
Слова ударили сильнее, чем я ожидал. Я опустил взгляд. Виола заёрзала, и я осторожно усадил её в стульчик, стараясь перевести дыхание. Напряжение висело в воздухе, как перед грозой.
Ирэн не смягчилась. Ни в голосе, ни во взгляде.
А я... я стоял среди идеально убранной комнаты, в которой, казалось, всё было правильно — кроме самого главного: её согласия.
И вдруг я понял: я не спрашивал, потому что боялся, что она откажется. А если бы отказалась — это означало бы, что я не нужен.
Она на мгновение замолчала, наблюдая, как я возился с Виолой. Лицо — непроницаемое, словно маска, но в глазах что-то скользнуло: тонкий расчёт, как будто она выбирала момент… и дождалась.
— Значит, твой отец тоже «заботился» о тебе, — сказала она тихо, но с хлёсткой точностью. — Когда избавился от моей сестры. Он ведь тоже хотел тебе лучшего, да?
Словно ледяной осколок пронзил грудь. Внутри всё сжалось. Болело… и в то же время замерзало.
— Подумай, что говоришь, — вырвалось у меня. Голос стал жёстким, угрюмым. — Мой отец может уничтожить кого угодно, но это не значит, что…
— Что у него не было мотива убить её? — перебила она, не мигая. — Допустим, из заботы о тебе.
Тишина сразу стала тяжёлой, как свинец. Даже воздух в комнате загустел.
— Стив, тебе ведь нe всегда нравилась его забота, правда?
Я медленно вдохнул, сжав зубы до боли.
— Мой отец… — я выговорил каждое слово, как гвоздь, — Это клинический случай. Не сравнивай меня с ним.
— А ты уверен, что сам не заразился? — спокойно бросила она. — Нельзя прятаться за «заботой», если на самом деле тебе просто удобно всё контролировать.
— И что, по-твоему, я сделал? — вспылил я. — Переложил твои вещи и заказал чёртов ужин! Это преступление?
— Не преступление. — Её плечи чуть дрогнули в почти невидимом жесте. — Но симптом. И, может, пора бы начать лечить.
— Ирэн! — сорвалось у меня, горло стянуло от раздражения и бессилия.
— Стив! — отбросила она с той же яростью.
Чёрт. Упрямая. Как будто из камня. Но всё равно… её слова продолжали звенеть в голове. Знакомо. Тревожно. Слишком близко.
Я выдохнул резко, будто выплёвывая всё, что застряло в груди.
— Ладно, Ирэн. Никто больше не будет трогать твои вещи. Довольна? — Я отвернулся, надеясь, что этот разговор, наконец, закончится.
Но он не заканчивался. Он только начинался. Oна не отступала.
— Не только мои вещи, Стив. И Виолины тоже. И... не только вещи.
Я нахмурился, чувствуя, как напряжение поднимается снова.
— Ты вообще понимаешь, что такое компромисс? — голос мой прозвучал жёстче, чем я хотел. — Я иду тебе навстречу. А ты? Ты будто нарочно идёшь в обратную сторону.
Она посмотрела прямо в глаза — долго, спокойно. Улыбнулась. Но это была не улыбка, а холодная маска, тонкая как лёд.