В больнице она провела всего одну ночь. Только одну. Но для меня — это была вечность. Врачи сказали, что ей повезло. Удар по голове мог стать роковым — если бы она упала чуть в сторону, под другим углом, всё могло бы закончиться иначе. Но обошлось. Бог, судьба или простая случайность — что бы это ни было, в тот вечер оно оказалось на её стороне. И всё, к счастью, свелось к шоку и небольшому сотрясению.
С тех пор я был рядом при каждой возможности. Удивительно, как быстро они стали моим центром притяжения, моей опорой в хаосе. Ирэн — с её упрямством, с тем внутренним стержнем, который ни боль, ни страх не могли сломать. И Виола — с её солнечным смехом и тем, как она цеплялась за мою рубашку своими маленькими пальцами, словно всегда знала: я — это безопасность. Я — дом. Теперь у меня был кто-то, ради кого стоило не просто жить, но и защищать.
Я помогал с Виолой, находил любые, даже самые нелепые поводы остаться подольше с ними. Проводил дома каждую свободную минуту. Научился за минуту менять подгузник, готовить завтраки и каши, узнал, какой кофе любит Ирэн, выучил незначительные сигналы, издаваемые Виолой, чтобы первым броситься спасать положение. Ревностно следил, чтобы Ирэн хорошо ела, отдыхала, не перегружала себя.
Но всё это было не только заботой. Было ещё нечто большее, гораздо более тонкое.
Я не забыл её слова в ту ночь, когда мы ехали в скорой. Слова, вырвавшиеся сквозь полусонный шёпот, затуманенный лекарствами:
— Ты первый мужчина, который стал для меня так важен…
И, наверное, именно тогда — сначала неосознанно, инстинктивно — я начал искать прикосновения.
Лёгкое касание пальцев, когда передавал ей чашку чая. Проведение руки по запястью, когда помогал надеть пальто. Ладонь, задерживающаяся на её спине, пока она купала Виолу. Каждое движение было выверено до миллиметра: достаточно случайное, чтобы не спугнуть, но и достаточно явное, чтобы она чувствовала — я здесь. Я рядом. Я настоящий.
Но я не торопил. Не давил на неё. Хотя и не позволял забыть, что между нами что-то есть. Что каждое прикосновение — это приглашение. Намёк. Молчаливое напоминание: можно довериться. Можно чувствовать.
Интересно, замечала ли она это? Понимала ли, что мои прикосновения — не случайность, а намерение? Чувствовала ли, как под моими пальцами её кожа замирает, едва уловимо дрожит? Замечала ли, как я украдкой слежу за её реакцией, впитывая каждый взгляд, каждую едва заметную перемену в мимике?
Если и понимала — молчала. Но и не отстранялась. Пока мне этого было достаточно. Пока — да.
Но убеждение Ирэн, что убийца где-то рядом, не давало мне покоя. С той самой минуты, как она прошептала в машине скорой помощи, что «Пушистик» и Вера не убивали Карлу, она больше не сомневалась ни на секунду. Говорила с уверенностью, с какой произносят не догадки, а убеждения. Для неё это была истина. Не мнение — знание. А вот я не был так уверен. Не мог быть.
Я не доверял Вере — ни её словам, ни её глазам. В её рассказе всё звучало гладко… слишком гладко. Её странное поведение, прошлое, о котором она так упорно молчала, её давняя связь с Вадимом Боровым — всё в ней отзывалось у меня тревожным эхом. Она знала больше, чем говорила. Я это чувствовал, хотя доказательств у меня пока не было.
А что, если… в этот раз Ирэн права? Что, если я, одержимый подозрениями, отказываюсь видеть очевидное? А очевидное — то, что я ничего не знал о настоящем отце Виолы. И что он мог быть причастен к смерти Карлы. А Вера не говорила, что Боров был этим самым отцом. Эта мысль не давала мне покоя, крутилась в голове, как недокуренная сигарета, оставленная тлеть в пепельнице.
В ту ночь, когда Ирэн ещё лежала в палате — хрупкая, под бледным светом лампы — Уильям появился у дверей. Я сразу понял, что он пришёл с важными новостями.
— Я говорил с полицией… и с Верой, — пробормотал он, посмотрев на Ирэн.
Я молча указал ему на выход из палаты: девушка спала, и мне совсем не хотелось тревожить её.
Уильям кивнул, и мы вышли в коридор.
— Ну? — прошептал я. — Что она сказала?
Уильям вздохнул — устало, как человек, которому пришлось слушать слишком много и не найти в этом ни капли облегчения. Он провёл ладонью по лицу, как будто хотел стереть услышанное, и произнёс:
— Передам дословно.
И начал рассказ.
Вера никогда по-настоящему не знала Карлу.
Да, они работали в одном клубе. Делили пространство, клиентов, гримёрку. Иногда обменивались колкими фразами и вместе закатывали глаза при виде «правильной» Милы, которая пыталась быть лучше всех. Но за пределами клуба их пути не пересекались. Они не были подругами. Даже не приятельницами.