— Меня зовут Элисон Шрив, — сказала она, как можно более спокойно. — Я рада познакомиться с вами. Думаю, вы не будете возражать, что я принесла ребенка с собой. Ему многое пришлось пережить за сегодняшний день.
— Это ребенок Сары.
Она не могла скрыть своего удивления по поводу того, что он знает все о ребенке. И он видел, как женщина насторожилась.
— Да, Сара была сестрой Луизиты, — ее подбородок задрожал при упоминании имени умершей индианки.
— Он — индейский ребенок, — его глаза изучающе смотрели на утомленное лицо Элисон. Жесткий взгляд старика пытался проникнуть в заветные мысли этой женщины.
— Да, он из племени Ягуара.
Теперь настала его очередь удивляться.
— Это сказала мне Луизита. Она передала мне ребенка перед смертью, и я поклялась, что буду заботиться о нем. — Каждая частица ее существа начала ощущать сгущающуюся опасность. Пусть лучше старик знает, что у нее на уме!
— Он — индеец, — повторил старейшина твердым, как камень, тоном.
Элисон лихорадочно соображала, как она может убедить старика в своей несгибаемой силе и решимости идти до конца.
— Даже ягуар не посмел отнять у меня этого ребенка, — сказала она наконец, чувствуя тупую боль в голове. — Он проник в пещеру, где я пряталась, он выл и рычал, он пронесся так близко мимо, что коснулся меня своей шерстью. Но он не посмел отнять у меня этого ребенка! — она смотрела прямо в непреклонное лицо старика. — Река не смогла забрать у меня этого ребенка. А как вы видите, она пыталась это сделать, — Элисон показала ему свои перепачканные грязью ботинки и все еще влажные брюки. — Ничто на свете не заставит меня расстаться с этим ребенком, пока я жива! — сказала она твердо и решительно. — Я дала Луизите свое честное слово.
Старик снисходительно улыбнулся и погрузился в долгое молчание. До слуха Элисон доносились звуки деревенской улицы, а в висках стучала кровь. Она терпеливо ждала, что скажет старец.
— Этот ребенок — индеец, — снова повторил он. — А если ты заберешь его с собой, останется ли он индейцем?
Он опять уставился на нее, пытаясь проникнуть в ее заветные мысли. Она задыхалась в душной хижине, не зная, как ответить на этот вопрос. Конечно, он останется индейцем, — хотела крикнуть она. Но останется ли? Ведь он вырастет в США, среди американских детей, будет есть пиццу и горячие бутерброды, гонять на велосипеде, смотреть телевизор, говорить по-английски и пить апельсиновый сок. Он будет носить синие джинсы и спортивную обувь. Будет хранить верность американскому флагу. Имеет ли она, действительно, право увозить его из родной страны, от родного народа и культуры?
Ничего подобного не приходило ей в голову до тех пор, пока старик не задал своего вопроса. Во время долгой и трудной дороги к деревне Элисон обдумывала, какие изменения в ее жизнь внесет усыновление Адама, но она даже не помышляла о том, какие изменения в судьбу ребенка вносит сама.
— Я клянусь… — пробормотала она. — Я клянусь, что хорошо воспитаю его. Я клянусь, что привезу его однажды сюда, чтобы он узнал свою родину и культуру.
Она остановилась и спросила себя, будет ли все так, как она говорит. И не находя причин сомневаться в том, что выполнит свои обещания, продолжала, чувствуя нарастающую мощь и уверенность в своем голосе:
— Я предоставлю ему право самому решать, когда он достаточно подрастет, где ему жить. Клянусь ягуаром! Клянусь собственной жизнью.
Она следила за своим голосом, чтобы в нем не слышалось большего вызова, чем это было необходимо.
— Я подумаю над тем, что ты сказала, — произнес старец.
Ему понравился ее ответ, хотя он не был, на его взгляд, убедительным. Но, во всяком случае, его стоило хорошенько обдумать.
Она помедлила у двери.
— Вы не… я хотела бы знать, где похоронят Луизиту? — выговорила Элисон с трудом. — Я хочу присутствовать на похоронах.
— Чужаки не имеют права участвовать в этом обряде, — бросил старейшина и прошел за занавеску в смежное помещение.
Тихая женщина, сидящая в углу, взглянула на Элисон, покачала головой и снова потупила взгляд. Приговор старца обжалованию не подлежит.
На улице ее поджидал Маленький Бол, он проводил Элисон назад к дому Нак. Элисон шла молча, погруженная в раздумья. Ее мужество угасало вместе с последними лучами солнца. Где Зекери? Ей необходимо снова увидеть его лицо, услышать его голос, ощутить его силу.
В хижине Нак Элисон взглянула на безмятежное личико Адама, покоящегося у нее на руках, и уложила ребенка на кровать. Рядом с чемоданом стоял рюкзак Зекери. Элисон, прихрамывая, подошла к нему и разыскала мазь. Сняв ботинки, она осмотрела рану, рана открылась и кровоточила, носок прилип к ней, но все же нагноения не было заметно.