Она нанесла мазь на открытую рану, а Нак протянула ей широкую ленту хлопчатобумажной ткани, чтобы перебинтовать ступню.
— Спасибо, — поблагодарила Элисон по-испански. — Большое спасибо.
Она нанесла мазь также на свое изуродованное плечо, а потом снова легла на кровать, чтобы подремать немного в ожидании Зекери. Адам мирно посапывал рядом с ней.
Ее разбудили звуки подъезжающих машин. И Элисон, проснувшись, затаила дыхание. Это, должно быть, приехала полиция.
В хижину заглянул Зекери и облегченно вздохнул, увидев Элисон. Она лежала на кровати, рядом на полу стояли ботинки. Очевидно, она перебинтовывала свою ногу. Он опустился рядом с ней на колени, зная, что она с нетерпением ждет его.
— Ты спала, когда я уходил, — объяснил он хрипловатым голосом. — Я не хотел будить тебя. Мы вытащили джип из канавы, прицепив его тросом к седану. А как ребенок?
— Думаю, нормально, — она с трудом могла соображать от охватившей ее радости при виде вернувшегося Зекери. — А что случилось? Это полиция подъехала сейчас к дому?
— Нет. Старейшина решил не вовлекать в это дело гватемальские власти и тихо похоронить Луизиту. Я считаю, он прав, — Зекери внимательно смотрел на нее, произнося эти слова. — Если полиция осмотрит труп, то сразу же установит, что она умерла от выстрелов в спину. А дальше, как ты знаешь, они начнут задавать свои бесконечные вопросы, и мы застрянем тут на несколько недель.
У него разрывалось сердце при виде ее смертельной усталости, огромный синяк на подбородке приобрел бледный красновато-желтый оттенок. Зекери все еще мучило чувство вины за свою несдержанность.
— Кроме того нет никаких сомнений, что Паоло погиб. Если он не сломал себе шею при падении, то наверняка утонул. Мы не смогли бы вытащить его тогда. Вода слишком быстро прибывала.
Зекери видел, что мысли Элисон находятся далеко отсюда. Она выдержала серьезный удар — смерть Луизиты, но большего выдержать она уже не сможет. Ему тоже ни к чему суета полицейского расследования. С улицы прохладный вечерний ветерок донес звуки протяжной песни.
— Должно быть, началась похоронная церемония, — она села на кровати и опустила ноги на пол. — Нам запрещено участвовать в ней. Это сказал мне старейшина.
— Ты виделась с ним, пока меня не было?
— Он хотел поговорить со мной о ребенке, — ее снова начала одолевать тревога.
— А что будет с ребенком? — Зекери не задумывался о дальнейшей судьбе мальчика.
— Луизита отдала его мне. Но старейшина не хочет, чтобы я забирала малыша с собой.
Он с изумлением посмотрел на нее.
— Подожди, подожди… О чем ты говоришь? Она же была без сознания, как она могла…
— Нет. Перед смертью она говорила со мной.
Для Элисон было крайне необходимо, чтобы он поверил ей. Старик собирается оставить ребенка в деревне. Элисон повысила голос.
— Я обещала Луизите, что позабочусь о нем, — она положила ладонь на грудь спящего младенца, — а старейшина пытается удержать Адама здесь.
Зекери лихорадочно обдумывал эту информацию, рассматривая теперь в новом свете свою беседу со старейшиной. Что было сказано тогда о ребенке? Обрывки фраз складывались сами собой в цельную картину.
— Я сказал ему то же, что она говорила нам — что подонок, который потом убил ее, хотел заполучить младенца для своего рода шантажа.
Он пробежал рукой по волосам, досадуя на себя.
— Я не знал, что Луизита поручила тебе ребенка. А ты уверена, что все было именно так?
Усталость и напряжение этого дня, наконец, возымели свое действие на нее, и Элисон взорвалась.
— Да! Да! Неужели ты думаешь, я стану врать?
Как он мог сомневаться в ее правдивости? Как он мог сомневаться в ее честности по отношению к такому важному делу?
— Я имел в виду ребенка. Ты уверена, что ты хочешь это сделать?
— Да, — сказала она, подчеркивая каждое слово, — я не знаю, хотела ли я этого в момент смерти Луизиты… или я просто старалась, чтобы она отошла с миром в душе. Пожалуй, это все, о чем я тогда была способна думать. Но сейчас, сейчас я хочу увезти ребенка с собой.
Постепенно успокаиваясь, умиротворенная спокойным дыханием младенца, она снова взглянула на Зекери, пытаясь объяснить ему все.
— Что-то случилось, чего я не могу выразить словами. Но теперь он — мой. Она вручила мне его, я приняла его, и теперь он — мой.
Это было безнадежно, нельзя было проследить и объяснить словами это моментальное превращение, произошедшее с нею. Абсолютный перелом во всем ее мироощущении, в ее психике, произошедший внезапно и преобразовавший, казалось, не только ее душу, но и тело. Она чувствовала в себе мощный голос материнского инстинкта, заглушавший все остальное.