— Сейчас, когда я поближе узнала тебя, все изменилось. Но я все еще боюсь.
Это была правда. Совсем запутавшись в своих противоречивых чувствах, она разразилась рыданиями, размазывая слезы по лицу и оставляя на щеках грязные — от выпачканных в саже ладоней — следы.
— Почему он жег твою кожу? — начав задавать вопросы, Зекери уже не мог остановиться. Он должен все знать. Он не хотел больше никогда в жизни возвращаться к этому разговору. Но сначала ему надо выяснить все до конца.
Она тяжело вздохнула. Ее изуродованное плечо саднило и ныло, а желудок снова сдавили спазмы. Элисон прислонилась спиной к холодному камню. Почему он не промолчал хотя бы об этом?
— Он сказал, что я ш-шлюха, — она сделала усилие над собой, чтобы произнести это слово. В первый раз Элисон сумела выговорить его вслух. — Он сказал, что все вокруг должны знать об этом. Он наказывает меня за то, что я зарабатываю деньги своим телом… Я позволяла мужчинам снимать меня обнаженной… за деньги.
Элисон чувствовала, что у нее хватит сил все до конца рассказать ему. Она снова испытала приступ жестокой боли, почти нестерпимой, и опять начала раскачиваться из стороны в сторону.
— Он собирался изукрасить меня так, чтобы каждый знал… — Элисон задержала дыхание от очередного приступа боли и продолжала. — Если он не мог… тогда чтобы никто не… Он сделал это, чтобы унизить, растоптать меня, чтобы я умоляла его… — она глядела невидящим взором и говорила тусклым безжизненным голосом. — И я умоляла. Я ползала у его ног… как животное… я умоляла его.
У Зекери сдали нервы. Он не мог больше ее слушать. Он не хотел слышать даже то, что уже было произнесено. Он хотел спрятать, вернуть все слова и горечь ее голоса назад в ящик Пандоры. Он хотел ничего не знать наверняка, а разрабатывать в своем воображении версию, по которой бы эта женщина не страдала, не кричала от боли, не молила на коленях вонючего ублюдка пощадить ее. И он, чтобы поставить все точки над «i», подвел итог услышанному.
— Он изуродовал тебя, потому что был импотентом.
Обычное дело среди садистов, особенно опасных садистов. Ей еще повезло, она осталась живой.
— Да, он был импотентом! — Элисон вспыхнула. — Он пытался… а когда не смог, он напился и… я не хочу рассказывать тебе об этом! — резко оборвала она себя. — Он собирался убить меня.
Он довел ее до края, и она чудом уцелела.
— Ты права, — отозвался Зекери, — я не сомневаюсь, что в конечном итоге он собирался убить тебя.
И он нарочно перевел разговор на события последнего времени.
— Сколько курсов лечения пришлось тебе пройти?
— Что? — переход на другую тему был для нее слишком резким.
— Ты же занималась лечением обожженной кожи. И сколько курсов ты прошла?
Наконец она прекратила свое нервное раскачивание.
— Только один. Доктор говорит, что, возможно, понадобится еще три.
— А что, ожоги слишком глубокие и их невозможно загримировать? — он спросил, не подумав. Подобного рода процедуры очень болезненны, а он стремился перевести разговор на предмет, менее всего травмирующий ее.
— Мне нужно, чтобы шрамы совсем пропали, — сказала она жестко.
О Господи, Кросс, конечно, ей надо полностью избавиться от них! Он, наконец, понял, что случилось с ее карьерой.
— Вот почему ты ушла из бизнеса!
— Когда моя мать умерла, это уже не имело для меня никакого значения.
Элисон содрогнулась при воспоминании о давящей атмосфере секретности, о судебном процессе, об оскорбительных письмах, о давлении на ее мать. Куда бы она ни обратилась, — везде ее встречало праздное любопытство и ханжеская подозрительность. Единственного, чего ей удалось добиться, — это запрещения публикации подробностей судебного дела.
— Джейк поместил меня в клинику. Я вышла оттуда пять месяцев назад.
— Джейк? — Зекери почувствовал укол ревности. Настоящей ревности. Он читал о такой ревности только в книгах. Это чувство ударило ему в голову. А ведь говорила, что незамужем! Но, конечно, в ее жизни были мужчины. По крайней мере, хотя бы один.
— Кто такой, этот Джейк? — он старался, чтобы вопрос прозвучал как бы невзначай, но сам следил за ее реакцией с ледяным вниманием.
— Джейк?.. — она не могла сформулировать, кто был для нее Джейк. Джейк в то тяжелое время, как и сейчас, был для нее все, был сама жизнь. Но Элисон вдруг осознала, что в течение нескольких дней ни разу даже не вспомнила о нем! Она встала и заковыляла к своему рюкзаку.
— Я не хочу больше говорить на эту тему, — недовольно сказала она. — Я ответила на все вопросы, на которые собиралась ответить.