— О чём ты? — испуганно прокричала я.
— Каждый раз, когда будут делать больно нам, мы будем делать больно в ответ.
Такое понятие как «пранк» описывало всю нашу деятельность с восьмого по одиннадцатый класс. Регулярно, раз в год, мы устраивали потасовки на территории школы: в уборной, когда вкинули горящий рулон туалетной бумаги в кабинку вредной двенадцатиклассницы, любящей называть Стефану «оборванкой», на площадке для спортсменов, когда наполнили баскетбольный мяч десятиклассников краской, разлетевшейся на лица и одежду всем тем ребятам, которые сломали детский велосипед Николоса, в столовой, когда подмешали в суп пять пачек слабительного всей школе, пока все распространяли обнажённые фотографии Оливера. И сколько бы страшных дел мы не творили, за всех говорила я — и тогда нам верили. Но что касается меня?
Лист календаря остановился на первом понедельнике октября — на дне, в который мы с заснувшим Арнольдом были пойманы с поличным мамой.
— Я не ожидала такого от вас! — кричала она, придерживая упавшую лестницу, по которой мы спускались вниз. — И теперь я не удивлюсь, что это происходило и не раз!
— Держи лестницу крепче, — недовольно сказала я, наблюдая за тем, как мама агрессивно махает руками.
— Элиза! — привычно для меня рявкнула она.
Спустившись, я отряхнула себя от пыли, а затем — Арнольда, чуть открывающего глаза, и, как ни в чём не бывало, прошлась вдоль второго этажа, схватив за руку брата, зевающего и еле-еле перебирающего ногами по скрипящим балкам.
— Вы не хотите объясниться? — спрашивала недовольно мама, идущая по нашим следам.
— А что объяснять? — ответила вопросом на вопрос я, спускаясь по ступенькам и придерживая чуть падающего Арнольда.
— Элиза! — снова рявкнула она.
После чего мы молча прошлись на кухню, и я, усадив брата на стул у барной стойки, взяла стакан, куда стала наливать воду, а мама, скрестив руки, с недовольным видом стала ждать оправданий нашему прогулу. Открыв аптечку, я достала пачку таблеток и одну из них вкинула в стакан — послышался звонкий звук «ш— ш— ш».
— Посмотри на него, — указала на втыкающего в стакан с открытым ртом Арнольда, — он же не здоров.
— Ты о чём? — у мамы забегали глаза.
— Что? — тихо спросил мой брат, как вдруг я подошла к нему сзади и стала держать за плечи.
— Он еле-еле держится, — сказала я, пустив слезу. — Пока ты ошиваешься днями на работе, не замечаешь, как твоему сыну тяжело, — Арнольд резко проснулся, подумав, что я расскажу матери его секрет.
— Арнольд, — она уставилась на моего брата, — ты не здоров?
— Конечно, не здоров, — отвечала я, — посмотри на его лицо, — схватилась за него двумя руками.
— Я не здоров, — неправдоподобно покашлял.
— Тогда почему я нашла вас на чердаке?
На этом моменте я выпала, потому что придумать оправдание чердаку, на котором мама нас нашла, я не могла. Было бы глупо сказать, что больной Арнольд сам сбежал наверх, а я нашла его, заплаканного, под белой простынёй. Но вдруг мой брат чихнул — эффект от пыли, летающей после часов шести сна на старом диване.
— Арнольд! — мама вскочила с места и, подбежав к нему, стала держать его лоб, проверяя температуру, способную подняться выше, чем тридцать семь градусов.
Когда мама оказалась слишком близко, наши глаза впервые за долгое время наконец соприкоснулись. Тогда я смогла разглядеть её морщины вблизи, ведь мы так долго не были рядом, пока она работает, а я её избегаю. В тот момент я тоже хотела, чтобы она на секунду подумала обо мне: о моей температуре, трогая меня за лоб, о моём учебнике по истории, помогая искать его по дому, о моём состоянии, спросив у меня, как дела. И я не ненавидела Арнольда за любовь, которую я хотела почувствовать на себе, а скорее, была рада за него, порой завидуя его диагнозу, который привлекал слишком много внимания. Тогда я задумалась о том, что, возможно, мой ужасный отец так же искал эту нежность в других женщинах, похожих на маму.
— Но почему ты ходила на чердак? — спросила я, приоткрыв рот и глядя в мамины растерянные глаза, как вдруг она приподняла Арнольда.
— Твоему брату не здоровится, — взяла его за руку, — не время для разговоров.
Пока мама укладывала «больного» Арнольда на диван в гостиной, я снова осталась одна на кухне и спрашивала у самой себя: «Где люди берут эти часы, на которых видят, сколько им ещё осталось жить? Откуда они знают, что у них нет времени?» Вылив воду с лекарством в раковину и усевшись за стол, где мы принимаем всей семьёй, состоящей из трёх человек, пищу, я стала играться с пальцами, заводя в каждый их них по кольцу — и обратно. Не замечая времени, в своих мыслях я проводила кучу параллелей с хорошим исходом событий: «а что, если Арнольд бы не родился?», «а что, если бы отец не изменял маме?», как вдруг застала толстую стрелку настенных часов на семёрке — час, когда мама начинает готовить ужин.