Эти похотливые, но в то же время измученные улыбки, это похабное отношение к служанке, вымывающей всему дому пятки, и глупая лесть Элизе казались ей более, чем омерзительными. Но если бы дом был рядом или она в ту же секунду могла уплыть, то, подумав получше, она всё же осталась бы: нигде, как здесь, её ублажать без образования и работы не будут.
— Ну-с, — положил свою грязную вилку на тарелку Симон, заранее переглянувшись со всеми членами семьи, — узнаешь родной дом?
— Я вам скажу так, — отвечала девушка с набитым ртом, — сначала я и поверить не могла, что всё это время была таких кровей, — вытерла рот тканной салфеткой, — но сейчас я чётко вспоминаю этот кувшин, — указала на него, — эту вазу и вас, мама и папа, — улыбнулась в ответ на их обеспокоенные лица.
— И где же ты была всё это время? — спросила мать Симона.
— Где я только не была! — крикнула она, зарядив свой голос натуральным соком. — Париж, Россия, Амстердам, Нью— Йорк, Лондон, — махала руками по сторонам, — даже Африка!
— Удивительно, — кивал головой отец семейства, охотно поедая содержимое тарелки.
— Эти приезжие возили тебя по всему миру? — спросил парень, испуганно уложивший руки на стол.
— Более чем, — отрезала кусок мяса, — сначала возили они меня, а затем я — их.
— Стоило быть, — строго посмотрела на Элизу «мама», — они здорово запудрили тебе мозги.
— Эти приезжие, — обратился к ней Симон, — только и умеют, что врать, врать и врать, а я ненавижу, когда мне врут! — стукнул кулаком по столу.
— Я вам расскажу вот что, — уселась в удобную позу Элиза, — мало того, что они сначала таскали меня по всему свету, так ещё и усадили к нам в карету медведя.
— Карету? — усомнившись в правде, спросил «папа».
— А вы что думали? — посмеялась девушка, закинув ногу за ногу. — Это вам не голландцы.
— Это точно, — нервно покивал головой «брат» и принялся доедать завтрак.
На удивление, приём пищи обходился без молитв, к которым привыкла Элиза, но где-то глубоко в сознании она слышала голос матери, затем отвечала на её же вопросы о прошедшем дне и об учёбе, а местами видела её рядом с собой.
— Я думала, — сказала девушка, — здесь едят только рыбу, — в ответ «папа» подавился.
— Рыбу? — спросил Симон. — Мы же не едим рыбу.
— Ребекка, вероятно, говорила не о нашей семье, а о людях вокруг, — ответила «мама», покрутив пальцем вокруг.
— Да, — испуганно начала смотреть в тарелку Элиза, — я ненавижу рыбу, но по приезде заметила, что здесь её полно.
— Это правда, — начал говорить «папа», — до того, как мы начали производить своё вино, мы занимались рыбой, но затем все отказались от неё, иначе ты обижалась.
— Ведь мы же семья, — сказал, успокоившись, Симон.
Всё сказанное за прошедший день складывалось в целое полотно, которое девушка старалась изучать по мере того, что происходит вокруг: никакой рыбы, девочка ходила босиком, любила читать сказки — и бинго.
— Русалки, — прошептала себе под нос Элиза, попивая виноградный сок.
— Мона! — со всевозможной строгостью крикнул отец семейства, подтерев свои страшные усы тканной салфеткой. — Убери грязную посуду, — провёл свою руку чуть ниже её спины.
— Мона, — обратился к ней Симон, — подотрите подо мною, — указал глазами на лужу.
Бедная служанка никак не успевала за приказами своих «хозяев», отчего спешила.
— Моночка, — позвала к себе прислугу «мама», — будь добра: подлей мне сок.
Взяв кувшин в свою трясущуюся руку, девушку поднесла её к стакану, но отвлёкшись на пса, виляющего хвостом около её ног, уронила, разбив не только его, но и тарелку женщины.
— Мона! — озлобленный Симон резко встал. — Не учат тебя ничему мои слова! — взял её за волосы, приподняв вверх, отчего она запищала, и стал отводить куда-то в неизвестном направлении.
— Постой! — выкрикнула с места Элиза. — Оставь её, — встав, подбежала к нему, разъярённо несущему девушку, — ей же больно.
— Мне тоже больно, — остановился парень, откинув девушку на пол, и, подойдя к столу, вытер своё лицо тканной салфеткой, — поэтому я пойду отдыхать, — пошёл в сторону лестницы, обиженно топая.
Обеспокоенная Элиза опустилась на пол к девушке и стала осматривать её бесившее ещё утром лицо, чуть сверкающее от слёз и крови, стекающей из пробитого об пол лба. Она, подбежав и взяв полотенце со своей стула, стала вытирать служанке лицо, хотя так отмахивалась и не давала трогать её.