Тогда, в тринадцать лет, я не понимала его маму, думая, что она втайне ненавидит своего сына за то, что он настолько сильно болен и не даёт ей жить полноценной жизнью, но затем я стала понимать, что её жизнь переставала быть такой без него или с таким, но опечаленным из-за расставания с очередной подругой. И в свои шестнадцать, пока мы валялись в его комнате, разглядывая на потолке приклеенные звёздочки, светившиеся в темноте, я не было удивлена тому, как она порой заглядывает в комнату Вильгельма, чуть улыбаясь. Его мама привыкала к моему каждонедельному приходу с пачкой крекеров в форме рыбы, ведь он их обожал, а я к её строгому выражению лица.
За все четыре года, пока я, пробегая пару километров от своего дома к их, отсиживала своё законное место у него на кресле за игрой в шахматы, видела папу Вильгельма лишь десяток. И кажется, я всё поняла, увидев глаза его родителей и сравнив их: отцовские карие, материнские зелёные и голубые, в которые я внимательно вглядывалась, пока Вильгельм в первое воскресенье октября решал сделать ход.
— У тебя есть детские фотографии? — спрашивала я, перешагивая его круглую фигурку на доске.
— У кого-то их нет? — посмеялся.
— У кого-то их нет, — утвердительно отвечала я.
— Ты что-то хочешь узнать? — спросил Вильгельм, сбивая три мои шахматы подряд.
— Как?
— Десять лет игры в шахматы, — откладывал их в свою сторону.
— Тебя отец учил?
— Нет, — забрал ещё одну.
— Вы не близки? — мой ход.
— Нет, — очередная в его кучу круглых фигурок. — Ты проигрываешь, потому что отвлекаешься, — строго сказал Вильгельм, твёрдо уложив свою шашку на доску.
Комната моего друга была полностью увешана различными снимками со всего света, контурными картами с пометками, а над дверью висели огромные часы размером с его голову: видимо, сначала он поглядывал на крестики, нарисованные на огромных листках бумаги, затем переключался на стрелки часов и сожалел о том, что время идёт, а он уже девятнадцатый год сидит в клетке под названием «диагноз».
— Почему ты спрашиваешь? — невзначай спросил Вильгельм, перепрыгивая последнюю мою фигурку.
— Потому что ты хорошо играешь, — ответила я.
— Я про твои вопросы об отце, — вставал он, держась за трость, перекладывая палец за пальцем.
— Наблюдения, — рука Вильгельма соскользнула, и я резко повела руку в его сторону.
— Я же тебе не поддаюсь, — сказал он, ухватившись за кресло, на котором сидел последние пару часов. — Какие наблюдения? — Вильгельм продолжил опрос.
— Глаза, — выкатила свои на него, — они разные.
— У меня голубые, — прихрамывая, прошёлся к диванчику посреди его большой комнаты, — у мамы — зелёные, — уложил трость около него, — а у отца — карие.
— Я не уверена насчёт отца, — смущённо встала и я.
— Потому что он появляется здесь не каждое воскресенье?
— Потому что он не живёт с вами? — уселась рядом с ним.
— Живёт, — усмехнулся, — но постоянно работает.
— Порой мне кажется, что всё вокруг крутится вокруг денег, — я хотела перевести тему, нежели заставлять Вильгельма волноваться по поводу отца.
— Мы учимся, чтобы зарабатывать и зарабатываем, чтобы учиться.
— И есть, — я ухватилась за пачку крекеров, лежавших в углу дивана.
— Это уже потребность, — взял пару из упаковки, — как и моё лечение, если его можно так назвать.
— А как ещё?
— Поддержание жизни.
— Но ты же не похож на больного, — удивлённо посмотрела я на Вильгельма, хрустящего рыбками во рту.
Мой новый лучший друг, за которого я держалась больше, чем за своих школьных товарищей, хоть и впечатлял меня своей худобой, но обнадёживал живостью голоса, три года назад ещё писклявого. И это скорее было последствие возраста, чем след выздоровления.
— Мы видимся с тобой каждый седьмой день недели, и все остальные кажутся непохожими на этот. Но ты глянь на меня: время идёт, а я только и делаю, что ем крекеры, смотрю на карты, а потом в окно и жду погоды. Это не жизнь!
От такого человека, как Вильгельм, с которым мы говорили о ценности жизни в последний раз тогда около больницы, такие слова, как «это не жизнь», слышать было особенно больно, будто коготь ёрзает по доске.
— Ты имеешь в виду то, что, если бы у тебя был шанс, ты бы себя убил? — судорожно спросила я.