— Почему ни одной с ним малышом и вами? — невзначай спросила я, как вдруг сразу же пожалела, ведь мужчина переменился в лице.
— Я думал, ты знаешь, — сказал он и добавил: — Видимо, Вилли не любит говорить обо мне.
— Любит, — соврала я, отчего мужчина улыбнулся, — но он не рассказывает ничего настолько, видимо, личного.
Как мне показалось, подобные мелочи в виде мелкой лжи могут выводить людей на эмоции: исправить неудачный день или, наоборот, сделать его куда более ужасным.
— Вилли не мой сын, к сожалению.
— Отец бросил его?
— Не совсем, — стал рассказывать мужчина, — он ушёл из семьи, когда Вилли стал сильно болеть и понадобились деньги на лекарства.
— Он молча ушёл?
— Да, — вздохнул, — но Вилли не знает об этом и до сих пор думает, что мама бросила его отца, из-за чего тот больше не приходит к нему, но ведь, если бы хотел, пришёл бы. Так?
— И винит вас, — мой взгляд укатился куда-то на пол, пока мозг собирает все кусочки информации в полноценный паззл.
— Что бы он не думал, я хочу, чтобы он относился ко мне, как к папе, — положил свою руку мне на плечо, — но мы остановились на том, что он холодно называет меня «отцом» или зовёт по имени, когда что-то его злит.
Никогда не понимала, как можно любить человека, который тебя бросил, и ненавидеть того, кто пришёл его заменить. Я с глубокой жалостью смотрела в эти потерянные глаза папы Вильгельма и вспоминала себя маленькую, яро бегающую за играющим чувствами отцом и ждущую от него банального прихода к кафе-мороженому раз в месяц, но с той встречи у нас дома, когда мама со всей накопившейся ненавистью ударила его по лицу, мы больше не разговаривали, а лишь встречались порой взглядами на общих семейных праздниках.
Тогда вне зависимости от погоды, я была готова встретиться с ним снова на парковке около кафе-мороженого, чтобы считать машины, но он забыл про эту традицию или не хотел вспоминать. Мне почему-то хотелось верить человеку, с котором мы делили всё, начиная любимой женщиной и заканчивая родинкой на шее. Но что-то внутри меня кричало о том, что он так же, как и я, умеет обманывать, не замечая, что напротив него сидит его родной человек, ожидающий правды.
Но я врала, думая, что даю людям того, чего им не хватает, заполняя пустоту в моём или их сердце, а мой отец лгал, чтобы лгать — это была «плохая ложь ради плохой лжи».
— Мои родители в разводе, — сказала я, желая разделить несправедливость, — но мама любит его, а я, кажется, ненавижу.
— Почему?
— Почему мама любит?
— Почему ты ненавидишь?
— У него была любовница, и он умалчивал, — скрестила руки, — о маме, не говоря уже о моём брате и мне. Он хотел вести двойную жизнь, и вторая обходилась без его детей.
— Нужно уметь прощать, — мы двигались в сторону выхода, — как и я простил Вильгельма за то, что он не может принять меня, как и твоя мама простила твоего отца, хоть и не отпустила.
— Это ваша правда, — сказала я, снова накидывая на себя куртку и готовясь выходить на октябрьский мороз.
— Береги себя, Алиса, — посмеялся он, специально произнося моё имя неправильно.
— Передайте «доброй ночи» Винни, — в ответ сказала я, прокручивая ручку двери и наконец выйдя на свежий воздух. В такое время всё по-другому: почти нет машин и людей, не желающих мёрзнуть на улице, никакой беготни и суеты, а лишь ты с паром изо рта. Я одновременно любила и ненавидела осень, поэтому по привычке разогналась и побежала по дорожкам, полным тёмной вечером листвой, к своему дому, где, вероятно, мама злится, ведь я снова задержалась, а Арнольд играет в свои глупые игры после посещения психолога.
Как только я пробежала первую сотню метров, мои ноги отказывались двигаться, ведь я устала: я ненавидела мороз, я ненавидела свою каждый день одинаковую старающуюся казаться идеальной семью, ненавидела школу, в которую завтра мне придётся идти и была готова на всё, чтобы не просыпаться. Ливень, будто услышавший меня, пошёл, как только я остановилась, отвлекаясь на проезжающую мимо медленную машину <…>, и тогда мои слёзы смешались с осенним дождём, освежающим и приводившим в чувства.
Когда родители разводились, я думала о том, сколько лет жизнь они потратили впустую, но через пять лет радостно напомнила себе о том, сколько ещё они могли потерять, но оставили далеко в прошлом. В этом вся суть взросления: уметь прощать и отпускать без сожаления в глазах и дрожи в пальцах.
«Люблю забирать то, что по праву моё»
У чего-то всё же не было конца.
То ли у вечно прохожих мимо дома «карлигенцев», то ли у винограда, висящего около дома, то ли капель слюни, спускающейся с собачьих губ. Элиза запомнила это устрашающее пятно, бегущее на неё по приезде в морской городок. «Лукас», — думала она, проходя по гостиной с высокими потолками, но затем ударяла себя по щекам и добавляла: — Но это не можешь быть ты».