— Это не показатель ума, — убирал свои отросшие волосы с лица, развевающиеся по осеннему ветру, — а вот ты глупая.
— Почему? — чуть не упала я.
— Может, друзья и не бьют, но они также и не бросают друг друга при первой возможности.
— Считаешь меня плохой подругой?
— Ещё нет, — уставал крутить руками колёса, — но если пойдёшь с ними, то — да.
Проезжая по колёсам, короткие брюки Вильгельма, купленные на него тринадцатилетнего, обмокали в грязной воде, затем она стекала в его маловатые ботинки, а бывало, что капли достигали и подбородка, на котором виднелась юношеская щетина. Только куртка была ему на вырост и вселяла надежды на хоть какую— то старость, в которую он не верил.
«Повторить чей-то успех» звучало так же, как и «стать другим человеком и пройтись по протоптанной дорожке». Для Вильгельма это было трагедией: он был лучшим среди лучших инвалидов— баскетболистов, но никогда бы и близко не смог подъехать к званию того самого, на кого ровнялся, потому, что делал это на коляске.
— Всегда ты так, — сказала я, наконец перейдя на дорогу.
— Как?
— Против того, чтобы я любила кого-то больше, — мы заехали на территорию площадки с кольцом.
— Больше, чем меня?
Кто-то хотел стать поваром, кто-то — машинистом поезда, кому-то предначертано быть бизнесменом — мы все на кого-то ровняемся: вдохновляемся, беря пример из мультфильма в детстве, развиваемся, прося маму отдать нас на полюбившийся вами кружок, и разочаровываемся, когда остаёмся обманутыми. У доставшего между ног мяч Вильгельма тоже наверняка были планы, помимо баскетбола, в котором он также был «разочарован», но умалчивал о них: может, потому, что они были чересчур глупыми и дотягивали до старости, или потому, что в них ходила вечная я и невечный он.
— Просто «больше», — сказала я, схватив мяч, который мне Вильгельм бросил.
— Ты о том, что мы стали реже разговаривать из-за твоих друзей, или о том, что некоторые наши воскресенья срываются из-за них? — наблюдал за тем, как я кидаю мяч — я промахнулась. — Неправильно держишь руки, — метнулся за ним.
— Ты не один такой на свете, Вильгельм, — недовольно сказала я. — Я стараюсь быть с тобой, но не могу разорваться, — схватила брошенный мне мяч.
— Все вы так, — шмыгнул носом он, образно показывая, как мне стоит его бросить, — недодрузья, убегающие от человека при виде кресла, — я попала в кольцо, из-за чего Вильгельм захлопал улыбнувшись, — родители, считающие, как мне лучше жить, и бросающие, когда им вздумается: я же их не догоню.
Иметь отца, как у моего друга, было тем, что многие не ценят и считают за что-то неблизкое и наигранное, но он жил, работал и возвращался ради Вильгельма.
— Ты о своём папе? — побежала я за мячом.
— Не называй его так, — грубо ответил мне он.
— Это потому, что его семя не участвовало в твоём оплодотворении? — посмеялась, снова обыграв кольцо.
— Ты ничего не знаешь, — строго ответил Вильгельм.
Тогда на пару пар секунд я стала тем самым критиком, судящим людей по двадцатисекундному ролику, о чём вскоре пожалела.
— А может, это ты ничего не знаешь? — отвлеклась от мяча.
— Не нужно лезть в мою семью, Элиза, пока у тебя в своей бардак! — крикнул он, оглушив меня на пару секунд.
— Только мой отец ушёл от меня, и я молчу, а ты со своим любящим живёшь в одном доме и медленно его убиваешь, — остановилась я. — А того самого человека, который убежал от тебя, ты называешь «папой».
— Я думал, что тебе не нужно быть на моём месте, чтобы меня понять, — отчаянно сказал Вильгельм.
— А я думаю, что тебе нужно больше, чем одна подруга, за которую ты держишься, чтобы отпустить меня, — сказала я.
В шахматах у Вильгельма было всегда одно правило: если он проигрывал или выигрывал, то делал это без лишнего пафоса и банальной фразы «а как же так?». И сейчас, когда мы оба остались в глупом и проигрышном положении, он один молча укатился в сторону дома, пока я всё так же стояла с дрожащими коленями посреди вечернего поля рядом с фонарями, вокруг которого летали мотыльки.
После неудачной прогулки, забежав домой и ринувшись в постель, я залегла на самое дно, но уже не пыльного облака, а отчаяния и сожаления. Тогда я впервые поблагодарила свой сотовый за новые технологии, но, позвонив по домашнему номеру Вильгельма, в трубке услышала жалкий и долгий гудок, звеневший в моей памяти ещё пару ночей, а на следующий день перед школой я вовсе прибежала по его адресу и постучала в знакомую воскресную дверь, но в ответ получила ничего.
Тогда я поняла, что с того нашего последнего дня у меня остался лишь мяч с подписью его любимого спортсмена. И сколько бы я не ходила, он останется у меня до тех пор, пока Вильгельм сам не захочет его забрать и сказать: «Давай представим, что мы снова в больнице и начнём всё сначала».