— У меня?
— Ты посмотрела весь мир, а сейчас лежишь больная в постели. Что дальше?
— Что дальше? — тихо спросила Элиза, прикрывая своё лицо одеялом.
— Ты не можешь быть вечным ребёнком. Симону тоже нужно свыкнуться с тем, что тебе не тринадцать.
— Мне не тринадцать, — залегла на дно кровати, спрятавшись там и изображая плач.
— Ты убегаешь? — сняла с лица «дочери» одеяло.
— Я думала об этом, — жалостно посмотрела на «маму». — в крайнем городе, когда была на похоронах. Что-то кажется таким невообразимым, а потом кто-то кричит о конце свете или сам умирает по своей же ошибке.
— И на чём ты остановилась? — подталкивала к ответу Элизу.
— Как на чём-то остановиться, если и подумать страшно? — приподнялась, кинув свой уставший взгляд на ожидающую чего-то «маму». — Я не знаю, — покрутила головой в право-лево, — только думаю о том, сколько всего пропустила и могу пропустить, если выберу что-то не стоящее того.
— Я думаю, мы похожи, — положила руку Элизе на плечо. — Когда мне быть пять лет и мы всей большой семьёй жили в этом городке, я мечтала отсюда уехать, не говоря уже о том, чтобы посмотреть весь мир, — убрала. — Мои родители не могли себе позволить уплыть отсюда — в таких случаях ты начинаешь думать, что жизнь есть везде, помимо твоего дома. Я завидовала всем, кто после школы уезжал и поступал то на юристов, то на банкиров, то на врачей, а затем вырывался в гущу событий, — смотрела в окно, наблюдая за отплывавшей водой, — а ты хочешь быть никем, лишь бы сбежать. Но затем отец с братьями уплыл, оставив нелепые обещания вернуться, а я единственная осталась с болеющей матерью и обещала, что никуда никогда не уеду, — глянула на снова заснувшую Элизу, — и осталась никем без мечты, — встала, подоткнув одеяло «дочери» и вышла.
Что-то двигало этой погодой: порывы ветра чуть ли не выбивающие окна, спрятавшиеся по домам люди, недовольный лай знакомой Элизе собаки и кричащая гроза. Проснувшись поздним вечером, девушка почувствовала мерзкий и тяжёлый мороз, пробегающий по пальцам её ног, а затем поняла, что эта холодная слизь, стекая вниз, увеличивается в объёме. Голова Элизы поднялась и наблюдала за картиной у конца кровати: пёс, которого, как она думала, знает, облизывал её стопы, побуждая встать.
— Фу! — крикнула она. — Лукас! — собака отозвалась, кинувшись на девушку. — Это ты? — привстала и, оттолкнув пса, уселась на край, свесила свои пальчики ног, которые снова почувствовали холод, но уже от совсем морозного пола. — Чего ты хочешь? — схватив в руки фонарик, что лежал на тумбе около кровати, босиком побежав за собакой, Элиза очутилась в кромешной темноте коридоров. — Они спят? — шёпотом спросила у собаки девушка. — Спят, — на цыпочках начала спускать по лестнице.
Пустой дом. Завывания ветра и глухая тишина, нарушенная шорканьем лап Лукаса по полу. Гроза, пугающая его ещё сильнее, отчего он забывал гавкать. Закрытая дверь на кухню, на которую указывал пёс, скребя по ней лапами.
— Туда? — спросила Элиза, ухватившись за ручку. — Ты хочешь пить? — посмотрела на полную водой миску. — Нет? — тихо открыла дверь. — Кажется, я схожу с ума, Лукас, — захотела включить свет. — Электричество не работает?
Луч фонарика в руках у Элизы упал на морду пса, совсем мохнатого и будто вспотевшего: он желал пойти дальше, но никак не мог объяснить девушке, как открыть дверцы шкафа с посудой и найти там дыру, через которую нужно пролезть, дабы оказаться в «том самом» месте, кроющем свои секреты.
— Лукас, я не понимаю, — послышались звуки шагов, доносившееся со второго этажа, из-за чего пёс волнительно стал метаться у огромного шкафа, чьи двери надо было открыть. — Кто-то идёт, — испуганно понеслась к нему и, выключив фонарик, залезла в пропасть внизу над полками с посудой, куда можно было сесть. — Ко мне, Лукас, — удержавшись за будто специально сделанные в шкафу выемки в дверцах, закрыла их и стала слушать.
Кто-то, по всей видимости, со свечой, свет которой выбивался через щель и падал на глаза девушки, зашёл на кухню и включил кран, как вдруг снова послышался скрип дверь. Взглянув на глаза пса, чуть подсвеченные, Элиза поняла, что происходящее волнует Лукаса не меньше, чем её, а его желание пройти дальше, чем стену, в которую они упирались, казалась ей собачьей глупостью.
— Я же тебе говорила! — послышался знакомый, но уже больной голос «мамы».
— Извините, хозяйка, — Элиза сразу узнала монотонность Моны.
— Думаешь, что я не замечаю, как ты себя ведёшь? — рассерженно ударила её по щеке. — Думаешь, что все вокруг дураки?