— Нет, — опечаленно ответила служанка.
— Может, все вокруг и дураки, но я далеко не дура, — понизила тон, боясь разбудить мужа. — Значит так, — стала блуждать по кухне, — я отпускала тебя с ней не для «дружбы», а для утех Симона, — взяла ключ, лежавший где-то рядом со шкафом с посудой. — Ещё одно взаимодействие — и ты действительно выпьешь это пойло!
Звуки шарканий тапочками послышались совсем рядом, отчего сердце Элизы опустилось на уровень ниже пяток, а его стуки были слышны больше, чем голос Моны, яро извиняющейся за содеянное. Прижав морду собаки к себе и готовясь к расплате за то, что находится там, где находиться ей нельзя, она услышала ключ, закрывающий дверцы этого шкафа.
— Я вас поняла.
— То-то хорошо, — успокоившись, сказала «мама». — Тебе стоит поблагодарить меня за то, что держу тебя здесь, зная всё, — звук поставленной на стойку свечи. — Мне кажется, этой девочке стоит доверять, — вздохнув, сказала она, — и тебе здорово повезло с ней: она отлично врёт всем вокруг, — посмеялась, — и похоже, что самой себе.
— Вы хотите её оставить?
— По крайней мере, до тех пор, пока не научит меня побеждать в шахматы, а дальше всё решает наш Симон: это его игрушка, — свеча поднялась вверх. — И я думаю, что, несмотря на запреты выходить за пределы дома, я возьму её на игры завтра — пусть весь городок знает мою нынешнюю дочь!
— Но она же не вечная, — тихо произнесла Мона.
— Одна из немногих, — посмеялась. — Единственная, кого я покажу народу — все будут ликовать: привлекательная и лучшая в городе по шахматам, в отличие ото всех, кто у нас был, — открыла дверь. — Пошли уже! Чего стоишь?
Выдох. Чувство дискомфорта из-за сжимающих Элизу стен. Запах мокрой собаки и её вони изо рта. Свет от фонарика. Неонимание происходящего.
— Нужно уходить, — пыталась открыть дверцы шкафа девушка. — Это лучшая история ужасов из всех, что я видела, — посмотрела на Лукаса, скребущего лапами заднюю стенку. — Что там? — повернула фонарик и заметила маленькую дверцу, замаскированную под часть шкафа.
Еле-еле отперев её, Элиза пролезла в пространство, откуда шла длинная лестница вниз, похожая на подвальную. Вперёд девушки побежал пёс, точно забывший про неё и виляющий хвостом.
— Вот это да! — с восторгом сказала Элиза, спустившись по ступенькам и выйдя на огромную площадку высотой в десять метров высотой, наполненную огромными бочками.
Удивительно, но она была освещена: огромные лампы, видимо, работающие на солнечных батареях и включающиеся тогда, когда человек заходит внутрь, свисали с потолка. Это было необыкновенно, начиная с огромных стремянок и заканчивая тем самым завораживающим звуком, который слышался в коридорах, но теперь на полной громкости. Бочки, вероятно, наполненные напитком из винограда, растущим под домом, каменные полы и стены, а также вечный двигатель, который ещё не изобрели, давящий ягоды, — целое сказочное производство открывалось перед глазами Элизы.
— Лукас? — собаки рядом не было, из-за чего девушка запаниковала. — Ты где? — пробежалась вдоль рядов с алкоголем.
Пёс оказался под дурным влиянием пищевой привычки и, как оказалось, побежал к куче недоеденных булок, одну из которых Элиза ела в первый день: многие из них были заплесневевшие, а другие же — совсем свежие. Подойдя ближе к той самой перебивающей запах вина куче, рядом девушка нашла стопку сложенных пакетиков с разными именами на них.
— Франц, — взяла одну из них, а затем стала перебирать, — Эмма, — глаза сверкали от неожиданности, — Лиза, Роберт, Кристен… — стала перечислять, раскидывая бумажки. — Элиза, — узнала свою. — Это моя? — спросила у пса. — Моя же, — присела на каменный пол, уложив её в карман.
Что-то заставляло биться сердце девушки быстрее, а звук вокруг сделать заглушённым — знакомое со школьных лет чувство. Звук чьих— то шагов разбудил её: сюда кто-то настойчиво шёл.
— Мама? — испуганно спросила Элиза.
«Уходите все!»
Меня всегда мучала правда и утешала ложь.
Вернувшись домой, протянув свой путь через улицу разбитых фонарей, я встретила озлобленный взгляд мамы у порога. Я с глазами, упавшими в лунки от отчаяния, с дрожащими руками и мокрой от дождя головой сказала:
— Я бегала.
— Бегала? — мама переменилась в лице.
— Снова начала, — закинула куртку на вешалку. — Впервые за долгое время за что-то взялась, — кривя спину поднималась по ступенькам в комнату
— Элиза, — обратила она на себя внимание. — Я рада за тебя, — сказала, остановив меня на лестнице.
Что-то зарождалось между мамой и её новым мужчиной, про которого она, бывало, рассказывала мне в дороге. Я никогда не видела его, но хорошо представляла: в белом больничном халате, невысокого роста, с красивой бородой и большими добрыми глазами, как у отца. Тот самый проблеск в глазах, кричащий о возрождении чувств, который я видела у замученной мамы, обнадёживал меня. Порою я думала, есть ли жизнь после конца любовной истории длиною в десять лет, но мама стала тому примером — и я была молча рада за неё.