— Нет, — вертела головой вправо-влево.
— А как же обнажённые фото Оливера, которые сейчас есть у всей школы? — слезливо поинтересовалась я.
— Те самые, что он отправлял маленькой девочке? — посмеялась она. — Не уж то ты защищаешь чрезмерную любовь к детям, Элиза?
— Любовь к детям? — всё перед глазами поплыло.
— Думаешь, что всё вокруг крутится вокруг унижений? — отпила своё шампанское. — Большинство ребят в этой школе забыли про эти фото и занимаются учёбой, чтобы сбежать отсюда.
— А как же детский велосипед Николаса?
— Тот, который он продал нам, когда Леви хотел на нём прокатиться? — она смотрела на меня, как на дуру.
— Разве? — побледнела.
— Он не рассказал вам о том, как сильно ему нужны были деньги и, видимо, не нужен был детский велосипед, который мы ему всё— таки вернули, но со сломанным сцеплением?
— Нет, — отпила немного жидкости из бокала. — А Стефана?
— Почему оборванка?
— Потому что вылила краску на твою одежду на рисовании, мстя за тот самый сломанный велосипед? — поняла я.
— Да, Элиза, — с жалостью посмотрела на меня. — Всё то, что вы делали, не имело смысла и было намного ужаснее чем то, что делали «никчёмные», — показала зайчиков указательным и средним пальцами, — мы.
— Выпьем? — подбежал покрасневший от беготни Леви, чей пот стекал по лбу.
— Да, — присела к нам мокрая Нора, разливая остатки шампанского по бокалам.
— Жаль мечи, — сказал один из близнецов, — сломались, — сел рядом со мной.
— Если бы ты не бил ими манекены, — второй, чей запах пота смешался с дорогими духами, сел в позу лягушонка, — то они бы не скривились.
Временами мой жалкий взгляд встречался с глазами Джульетты, полными гордости и немного отчаяния, отчего мне становилось стыдно за обманутую себя. Я пропадала все это четыре года, держась не за тех людей, вынуждая делать себя ужасные вещи, заставляя врать и делать всех вокруг дураками.
— За всё самое светлое и важное в твоей жизни, Леви, — подняла бокал Нора.
— За нас, — сказала Джульетта — и мы под громкие овации и смех чокнулись бокалами.
— А торт? — вспомнил один из близнецов.
— Точно, — вскочила моя подруга, пока мы допивали алкоголь. — Нужны свечи, — вытащила семнадцать запакованных с крепкими фитилями.
— Это те самые, о которых ты говорил? — удивлённо спросила Джульетта.
— Да, — ответил «главный».
— Что за они? — наконец заговорила я.
— Мама привезла из Германии, — почесал подбородок. — Они горят по двадцать часов — отличная выдержка.
— Интересно, из чего они сделаны, — сказал кто-то, чей голос я уже не могла распознать: мой разум покрывался туманом.
Медленно, но верно меня тянуло в сон или дурманило от вишнёвого запаха свечей: я опускалась всё ближе и ближе головой к полу, облокотившись локтями, а во время того, как воздух изо рта Леви подул в мою сторону, мне вовсе было тяжело не быть притянутой вниз, но тогда было легче отпустить, чем держать.
Быть опоенным хорошим алкоголем было не настолько обидно, сколько если бы я пришла на дешёвый День рождения к богатому парню, но есть вещи, которые я не могла простить: подмешанный порошок в мой бокал, который опустился на его самое дно, пока я бегала за полароидом. Люди, которых я считала друзьями целый день, оказались не лучше ребят, которых я считала таковыми на протяжении шести лет нашей регулярной и жестокой мести, но на деле узнала только сегодня.
Тут я задумалась о ценности дружбы, о её проекции на людей и вечном доверии. Может, этого романтизированного понятия не существует? А когда мы говорим о чём-то высшем и приятном, то имеем в виду привязанность, доказанную временем? Или как же нам всем объяснить её болезненный по нашей вине конец?
Под выхлопом хлопушки я открыла свои большие глаза, будто наполненные жгучим перцем, из-за которого всё вокруг расплывалось, а ребята, с которыми я проводила вечер, совсем не были видны. Внезапно я почувствовала верёвку, на которой вешу — канат для спектаклей с элементами полёта — я играла роль, по всей видимости, белки-летяги без возможности опуститься на пол, который был в метре от моих ног. На моей голове разместился милый клоунский парик, одежда промокла и пахла шампанским, а лицо, как я затем узнала, было разрисовано маркерами. Утишало лишь одно — теперь я была цирковой артисткой с красным круглым носом, а не чем-то похабным, хотя брюк на мне также не было.
Ослепив меня ещё больше, в мои глаза прилетела вспышка от фотоаппарата — меня запечатлели — этот снимок смело можно было назвать «после одного выпитого бокала». Тогда-то я и поняла, зачем они брызнули мне в лицо перцовым баллончиком и лишили возможности видеть их стыдливые глаза. С этой возможностью я потеряла и способность чётко говорить, и полноценно двигаться своим отёкшим телом.