— Нет. — Я поежился. — Обычная, человеческая, брезгливость…
— Тогда я тебе помогу!
И снова свист игольника…
Я теперь даже и не знаю, что больнее — в грудь или в спину?
Наверное, одинаково…
— Розамунд! Идиотка! В прошлый раз иглы были бронебойные!
— На корабле бронебойными не пользуются!
Отлетающее сознание ловило последние крохи расцвеченной в красный цвет боли реальности, а потом, сверху на меня надвинулся блесткий купол разномастных звезд, танцующих, играющих и вертящихся по своим орбитам.
Прекрасное зрелище!
Особенно, если бы еще не было так больно!
Вероятности, дрогнув, сложились в прямую линию.
А потом…
Потом, с чавком, открылась крышка, за которой меня ждала Оливия.
Серая.
Располневшая от гормонального взрыва.
Выбритая налысо.
Я не удержался от улыбки.
Главное — простить от всего сердца и забыть о человеке, а остальное он сделает сам.
— Доволен? — Оливия сделала шаг в мою сторону. — Нравится?
— Пока ты жива, я не доволен и мне не нравится… — Честно признался я, пробуя встать из медкапсулы. — Я же обещал…
— Ни рода, ни вида, ни службы, ни жизни… — Оливия сжала кулаки. — Как видишь, служба идет…
— Лысый генерал, не влезающий в кабину истребителя… — Я злорадно расхохотался. — Служба идет в свою сторону, а генерал исполняет приказы палачей, ради единственной встречи с тем, кого предал и убил…
— Да сдохни же ты! — В руке Оливии мелькнул офицерский игольник и мне снова стало больно-больно!
— В этот раз бронебойных нет! — Оливия подошла ближе и снова прицелилась мне в голову. — И в этот раз…
Что будет со мной в этот раз я узнать не успел — крышка медкапсулы опустилась быстрее, чем генерал Ол нажала на спускаовой крючок!
А я снова любовался вертящимися звездами.
И странным миром, где вокруг меня вертится мелкая собачонка, которую отгоняет высокая, улыбающаяся женщина, напоминающая мне, что пора-пора-пора уже идти и тащит, тащит меня за руку в куда-то, где явно лучше, чем в этой гадкой, тесной, слизистой, аграфской медкапсуле, которая сейчас выкачивает последние возможности из этой тушки, восстанавливая ее вместо того, чтобы просто дать сдохнуть!
Мир с одной женщиной сменился на странный, паутинный кокон, внутри которого было не в пример уютнее и теплее, а главное — все вокруг дышало яркой заботой и душевностью, словно…
Словно я вернулся домой?
Некоторое время я любовался стенками кокона, а потом мир вновь закрутился и оборвался, отрезаемый от меня открывающейся крышкой аграфской медкапсулы.
— Добро пожаловать… — Розамунда усмехнулась и два ражих охранника выдернули меня из капсулы и как был, голышом, усадили в кресле со смешным ведром над головой. — Это мнемосканер, тоже аграфовский…
Женщина проверила, как охранники меня закрепили и похлопала по щеке.
— Он один из лучших в своем классе. — Дознаватель вернулась к пульту управления и села в простенькое кресло. — Правда, после него люди становятся овощами, но ведь ты-то у нас не человек, да ведь, Дин?
Ведро поехало вниз, закрывая обзор.
— А еще, людям под ним становится очень больно! — В голосе злобной сучки прозвучали торжествующие нотки. — Но ведь ты у нас не человек, так же, Дин?
Первую волну боли я встретил грудью, мужественно и…
Сдался через десяток секунд!
Чертовы аграфы точно знали как именно причинить боль!
Мне было больно, а в голове бегали шустрые паучки, которые пряли связи и нанизывали на паутинки бусинки воспоминаний.
Вспомнил я и Дьюка, и ту самую странную женщину, увидеть бы которую хотелось еще раз!
Вспомнил чертовы коридоры, из которых сперва Дьюк тащил меня, а потом — я его.
И «Пятый рейх», тьфу, блин, «Пятый Рим» — тоже вспомнил…
Воспоминания роились, появлялись и умирали.
— Надо глубже взять, это слишком тонкий пласт! — Певуче-напевный голос, явно не принадлежащий моей мучительнице, принялся советовать, как именно изменить настройку, чтобы временной шаг стал больше.
И стало еще больнее.
А потом ведро потянулось вверх.
«Соломон все видит!» — Женщина победоносно подняла вверх правую руку, с жатой в кулак, ладонью. — «Соломон все видит!»
— Но некоторые видят Соломона в последний раз… — Я вздохнул, признавая, что шпион из меня все-таки получился офигенский! — Увидимся в другой раз…
Эпилог
Белый, тепло-шелковистый кокон распался на две половинки, выпуская меня на белый свет.
Такой привычный и такой теплый, что хотелось плакать!