Так что я теперь технично лежу в уголке и не отсвечиваю, то и дело проваливаясь в граничное состояние полусна-полуяви, когда мир чудес уже близок, но схватить его все еще не получается!
— Встать! — Мой тюремщик бесновался, вопил по динамику, делая свои вопли все громче, громче и громче, то ли надеясь, что я подпрыгну, то ли, во что я верю больше всего, что у меня лопнет голова и он полюбуется красными потеками на полу и стенах гауптвахты. — ВСТАТЬ! ВСТАТЬ! ВСТАТЬ!!! ВСТАТЬ!
Через пару минут, поняв, что воплями меня не пронять, тюремщик принялся старательно поднимать-опускать предметы мебели, так и норовя прищемить мне ноги-руки.
Впрочем, тут тоже успеха бедолаге даже и не снилось — я ведь специально в уголочке прикорнул…
Ухмыльнувшись, повернулся демонстративно лицом к стене и…
На меня сверху полилась ледяная вода!
Эта гнида…
Ладно, земля круглая, за углом встретимся…
Я неторопливо встал со своего места и замер, вдруг понимая, что у меня сейчас есть простейший метод все это разом прекратить.
Совсем…
Показав камерам средний палец с обеих рук, набрал полную грудь воздуха и уселся в том же уголке по-турецки скрестив ноги.
Система пожаротушения продолжала заливать комнату, а я…
Сквозь дремоту-оцепенение переохлаждения все больше и больше проникался состоянием вне тела…
Вне обычной \, колбасно-кровяной оболочки, ценность которой во вместилище удовольствия, в поисках смыла жизни, в вечном метании от одного знания к другому, от одной системы исчисления счастливых минут, к совершенно противоположной…
Вот вода принялась захлестывать рот, вот дошла до носа и…
Словно вспышка.
Словно чье-то чужое замечание, что сорвало шоры с глаз.
Словно…
Я вдохнул.
У воды для тушения пожара омерзительный вкус.
Приблизительно, как у целой жизни.
У всей жизни.
Я открыл глаза и обмер — напротив меня замерла странная тварюшка, переливающаяся всеми цветами радуги и гибкая, как щупальце осьминога.
Зубастая рыбья пасть на милом женском личике.
Зеленоватый гребень от носа и до затылка.
Длинный, синий язык, который болтается в воде, очень неприятным напоминанием о том, что все мы смертны.
«Могу помочь» — Тварь скалится в улыбке. — «И совсем не дорого!»
Мотаю в ответ головой.
«Зря. Я, между прочим, предлагаю по-честному!»
Снова мотаю головой.
«Ну что за дурость-то!» — Рыбоженщина начинает терять яркость радуги, уходя в фиолетовую часть. — «Я же по-хорошему предлагаю! Без…»
Вода хлынула в распахнувшуюся дверь, за которой слепая тьма, за которой лишь вспышки, отчего-то напоминающие мне вспышки с десантных бластеров-шмастеров…
Чумной от недостатка кислорода и от появления очередной варп-твари прямо перед носом, качусь в брызгах воды по коридору, пеной разбиваясь на поворотах и…
Бум!
Приехали…
То есть — приплыли.
Решетка.
За которой отплывает от меня бедолага охранник, которого шибануло током прямо через снятые штаны…
Вот так вот, порнушка в рабочее время просто убивает и не факт, что только время.
Мокрый, замерзший и чертовски злой, я от души саданул по прутьям ногой.
Дождавшись, когда поток воды схлынет, прошелся по коридору, пытаясь заглянуть в остальные камеры.
Из двух десятков, в шести, так же как и в моей, плескалась вода.
В трех еще кто-то барахтался, а в трех уже нет.
Остальные камеры пустовали.
А, нет…
Я отпрыгнул от запертой камеры, когда из-за стекла на меня уставился глаз.
Ага.
Самый натуральный глаз.
Голубой с синими прожилками.
Очень умный глаз.
Жаль только, что кроме глаза — больше ничего в камере не было!
В другой камере, которую я тоже считал пустой, так же был постоялец, точнее — полежалец.
И лежал он на потолке камеры, весь такой синий-синий и моргающий зелеными глазами…
Я словно в цирк уродов попал, где за стеклом прячут что-то непристойно страшное, от чего в жилах кипит кровь, но умом ты понимаешь, что надо просто выйти на солнечный свет и все эти уродцы снимут свой грим и станут обычными людьми.
Но вот эти уже людьми не станут, как ты не смывай с них грим.
Вернувшись к решетке, успел разглядеть маленького зверька, что-то усердно давящего на пульте, как раз перед тем, как решетка распахнулась и я вылетел в пустой и мокрый коридор, печально подмаргивающий битыми осветительными панелями и надсадно сипящий дымящим динамиком.
А, и что самое печальное…
В конце коридора неуютно мигал красным бронированный люк, сигнализируя, что за ним вакуум…