- Да... Брошенная семья.
- Мне жаль Соню, - осторожно заметила я. - Она всегда такая потерянная. Но старается быть веселой и радовать окружающих.
Правда, не сегодня. Напускное высокомерие совсем не вязалось с ее обычной жизнерадостностью и простотой.
- Мне тоже ее жаль. Но она не позволяет себя любить. А я не могла стать ей матерью.
- И не должны были.
- Она любит отца, который ушел от них. Она любит маму, которая их бросила. А меня она не приняла и не принимает. Я старалась, а потом устала. Я не могу любить ее так, как она этого хочет. А иная любовь ей не нужна.
- Со временем она все поймет, - мягко заметила я.
- Ей будет очень больно, если она поймет это слишком поздно, - грустно улыбнувшись, заметила княгиня. - Спасибо за завтрак.
- Вы хотите прогуляться?
- Нет. Лучше почитаем. Что-нибудь из нового. Мне нужно отвелчься.
Мы поднялись, и Маргарита Васильевна взяла футляр с новыми очками.
Выйдя из медцентра, я быстро спустилась по лестнице, за последней ступенькой перепрыгнула лужу и, остановившись, обернулась.
Сегодня Маргарита Васильевна была спокойна. Внешне, конечно, но держалась она хорошо. По дороге до клиники мы разговаривали о родном городе, вспоминали памятные места. У меня их оказалось не так много. Если честно, я вообще не помнила, когда последний раз гуляла по городу просто так, без цели. Княгиню это поразило.
- Ты не перестаешь удивлять меня, Вера. Ты многое пережила, но стоит ли так отгораживаться от жизни? Прикрываться чужими судьбами?
- Я ничем не прикрываюсь, - я пожала плечами. - Просто нашла свое призвание.
- Ладно. Не буду спорить.
Мы долго ехали молча и только у самой клиники Маргарита Васильевна вновь заговорила:
- Я практически уверена, что диагноз подтвердится. Мне немного страшно, но больше того - обидно. Что бы ни случилось - у меня всегда была я. Глупо жаловаться на болезнь в восемьдесят лет не бедной, не тусклой и не одинокой жизни, но сейчас я хочу. Обидно - столько сделать и к этому прийти. К немощности и слабоумию.
Ничего не ответив, я припарковалась напротив здания клиники и, вздохнув, посмотрела на княгиню в зеркало заднего вида.
- Моя бабушка умерла, когда мне было девятнадцать. Я долго болела, и она сидела со мной, не отходила ни на минуту и всегда поддерживала и буквально, и морально. На свои болячки не обращала внимания. А когда я встала на ноги, слегла она. Онкология, вовремя не выявленная, убивает быстро и мучительно. Я была при ней, и дома, и в хосписе, куда пошла добровольцем. Когда не помогала бабушке, помогала другим. Там были люди много моложе ее, жалевшие не о том что прошло, а то, чего не будет.
Маргарита Васильевна нахмурилась.
- Я думала об этом, когда восстанавливалась после инсульта. Удивлялась, обижалась, паниковала - почему со мной и так рано. Ведь столько всего требовалось сделать, стольким я была нужна, - она отвернулась к окну. - Обидно... Да нет... Уже не обидно. Я все сделала, как должно. Теперь очередь других.
Княгиня дернула ручку и открыла дверь. Я выскочила навстречу, помогла выйти. Мы прошли в клинику, заполнили документы, я принесла кое-какие вещи, и княгиня отпустила меня.
- Завтра в это же время я приеду за вами.
- Мишу не бери. Он здесь ни к чему.
- Хорошо. Звоните обязательно.
- Вера, постой. Купи книжку под мой дневник. Желтую. В твердом переплете.
- Сегодня же куплю. И... Не волнуйтесь, мы со всем справимся.
Маргарита Васильевна пожала плечами и ничего не ответила.
И теперь я стояла перед клиникой и смотрела на мигающую золотыми огоньками вывеску.
Как ни крути, а мы все равно когда-нибудь станем чьим-то воспоминанием, а сами забудем даже о себе. Жизнь с некоторых пор казалась мне непредсказуемой, испещренной провалами и внезапными потерями. Кто-то уходил внезапно, кто-то медленно, осознавая приближение собственной смерти. Я видела, как угасали люди с большой историей. Чем они дорожили? Воспоминаниями и любовью. А ещё будущим, которое не смогут увидеть, но которое, благодаря им, было у младшего поколения. То есть, за прошлое отвечала память, за неслучившееся - воображение. А за настоящее... Любовь.
И всегда мне было страшно от того, что это сильное, удивительное чувство уходило вместе с ними. Человек жил и любил свою жену, детей, внуков, и вот его не стало. И любви его тоже. Больно ведь не только потому, что никогда больше мы его не встретим, а ещё и потому, что любви, которой всегда мало, стало ещё меньше. А у кого-то ее не осталось вовсе.
Я достала телефон и набрала номер Михаила.
- Привет, не занят?