- Да. Но Мишу я таким не знаю.
Маргарита Васильевна внимательно посмотрела на меня и необычно тепло улыбнулась.
- А я его не знаю таким, каким он становится сейчас. С тобой.
- Вы не против...
- Конечно же нет. Ему никогда не доставало терпения, мягкости, чуткости... Люди меняются, Вера. А в какую сторону зависит от тех, кого они любят.
Миша вернулся - поздно ночью. Я не спала - зачем-то ждала. Как оказалось - не напрасно. На цыпочках, босиком вышла на веранду. Миша сидел на кушетке, откинувшись на подушки и пил...
- Пиво? - я подняла банку и поморщилась.
- Пиво, - он перехватил мою руку и потянул к себе. Придерживая банку, я села на его колени. - Будешь?
- Нет, не хочу.
Михаил забрал у меня пиво, сделал пару глотков и отставил банку на подлокотник.
- Бабушка обиделась? - спросил шепотом, обняв меня.
- Нет. Она слишком хорошо тебя знает, чтобы обижаться на такую мелочь.
- А ты? - Михаил поцеловал меня за ухом. - Хорошо меня знаешь?
Я обернулась и посмотрела на собеседника. Он улыбался.
- Совсем не знаю.
Миша вздохнул и, прижав меня к себе, положил подбородок мне на макушку.
- Как мне помочь бабушке?
- Выполнить ее просьбы.
- Это не просьбы - требования.
- Значит, она вправе требовать.
- Я тоже вправе, - он помолчал, а потом добавил, сухо и безапелляционно. - Я заберу ее с собой, в Штаты.
Вот и момент истины. Когда-нибудь этот вопрос все равно был бы поднят, так что я не собиралась оттягивать неизбежное. Жаль только, что выпал он мне в совсем не простой день.
- Это хорошо, - скрепя сердце ответила я. - Ей нужно быть рядом с близкими.
- Ты полетишь с нами?
Я закрыла глаза. Нет, сегодня точки над i мы не расставим.
- Я не могу ответить прямо сейчас.
- Хорошо. Я буду ждать, когда сможешь.
- Миша...
- Да?
- Это будет сложно
- Я знаю, солнце, знаю. Но ты нужна нам. И я тебе помогу.
- Поймаешь меня при попытке к бегству и запихнешь в чемодан?
Миша тихо рассмеялся.
- Неплохой вариант, но я имел в виду частный самолет.
Я сжала ткань его футболки в своей руке и, не поднимая головы, вытаращила глаза.
"Офигеть".
А вслух, но шепотом, спросила:
- А ты не выпендриваешься?
- Совсем чуть-чуть. Но, честно, я могу это устроить.
- Нет, - я оттолкнулась от его груди и, упершись в моментально напрягшиеся мышцы ладонями, посмотрела в глаза. - Я должна все сделать сама. Без поблажек. Без вариантов. И в сознании, конечно.
Михаил поднял руку и, убрав прядь волос за ухо, погладил меня по щеке.
- Какая же ты красивая...
Я вздохнула, поджала губы, показывая, что рассчитывала услышать не это.
- У тебя все получится, - гладя мои волосы, продолжил Михаил. - И мне важно, чтобы получилось со мной.
Эту ночь мы провели вместе, как все последующие ночи января - то морозные, то теплые, одна непохожая на другую. Миша уезжал рано утром и приезжал под вечер. Обязательно привозил что-нибудь вкусное, и мы пили поздний чай. Все шло так ровно, что даже споткнуться было негде. С Маргаритой Васильевной мы писали дневник. Иногда она просила моей помощи, иногда делала записи сама. О чем-то рассказывала, что-то просила читать вслух. Передо мной шла жизнь женщины, скупой на эмоции, с аналитическим складом ума и мужской логикой, родившейся за несколько лет до войны, но на себе испытавшей ее отголоски. О детстве княгиня писала мало - больше о юности, учебе, дружбе и семье. И ничего - о личной жизни. Один раз я попробывала намекнуть, что неплохо было бы рассказать о чувствах, раз сама она так часто напоминала мне об их значимости.
- Не время, - коротко ответила Маргарита Васильевна и, поднявшись из-за стола, не сказав больше ни слова, ушла в свою комнату, оставив меня терзаться угрызениями совести - какой черт дернул меня затронуть такую интимную тему. Выглядело это совсем не профессионально, поэтому к нашим беседам о прошлом княгини я теперь старалась подходить с особой осторожностью и чуткостью. Все же анализировать свою жизнь - великий подвиг. Я не имела ни желания, ни сил переживать свои трагедии заново. Особенно теперь, когда грелась в любви потрясающего мужчины.
Но счастье - на то и счастье, чтобы, собираемое по крупицам, рассыпаться в одночасье.