— Доверия?
— Ты должна будешь полностью довериться мне. Своё тело. Свои ощущения. Свою безопасность. На время сессии ты — моя. Без остатка.
— А после?
— После мы снова равны. Это важно, моя Вера. То, что происходит здесь, остаётся здесь. За порогом этой комнаты мы — двое, встретившихся на равных. Ты понимаешь?
— Да.
— Хорошо. Второе правило — стоп-слово.
Он сел рядом, взял её руку в свою. Холод пальцев контрастировал с жаром, разливающимся по телу.
— Если тебе станет слишком страшно, слишком больно, если ты захочешь остановиться — ты говоришь слово «фиолетовый». И всё прекращается мгновенно. Без вопросов, без объяснений. Я отпущу тебя.
— Фиолетовый, — повторила Вера, запоминая.
— Но помни: если ты скажешь это слово, сессия закончится. Мы не продолжим позже. Всё остановится. Поэтому используй его только если действительно не можешь продолжать.
— Я поняла.
— Третье правило — удовольствие. То, что я буду делать, может быть страшным. Может быть болезненным. Но конечная цель — твоё удовольствие. Ты должна научиться принимать боль как часть наслаждения. Не бороться с ней, не пытаться её избежать — принимать.
— Как?
— Я покажу.
Он встал, подошёл к столику, взял чёрную ленту и что-то ещё — маленькое, металлическое, блеснувшее в свете кристалла.
— Сейчас я завяжу тебе глаза. Ты не будешь видеть, что происходит. Только чувствовать. Это усилит ощущения.
— Я боюсь, — призналась Вера.
— Это нормально. Страх — часть пути. Но ты должна довериться мне. Ты доверяешь?
Она смотрела в его фиолетовые глаза — бездонные, древние, горящие.
— Да, — выдохнула она.
Лента легла на глаза. Мир погрузился в темноту.
Первое, что она почувствовала — его руки на своих запястьях. Пальцы скользнули по коже, погладили, успокаивая. Потом верёвка — мягкая, почти невесомая — обвила правое запястье.
— Скажи, если будет больно, — прошептал он.
Верёвка затянулась. Туго, почти до онемения, врезаясь в кожу. Вера ахнула.
— Больно?
— Немного.
— Хорошо. Терпи.
Он затянул сильнее. Вера закусила губу, но не сказала ни слова.
Второе запястье. Та же процедура — сначала мягко, потом туго, до красноты. Затем он завёл ей руки над головой и привязал к чему-то — Вера не видела, но чувствовала, что теперь не может пошевелить руками. Дёрнулась — верёвки держали крепко, безжалостно.
— Хорошо, — его голос звучал где-то рядом. — Теперь ноги.
Те же прикосновения, та же верёвка. Лодыжки — туго, почти больно. Потом чуть выше колен, разводя ноги в стороны. Теперь она была полностью обездвижена — руки над головой, ноги широко разведены и зафиксированы. Вера теперь была полностью открытая, беспомощная.
— Как ты? — спросил Кейрос.
— Я... я не могу пошевелиться, — голос Веры дрожал.
— Это пройдёт. Дыши глубже. Привыкай к ощущению.
Она дышала. Темнота давила на глаза, тишина звенела в ушах, но внутри разгоралось что-то тёмное, жаркое, голодное.
— А теперь — первое ощущение.
Что-то холодное коснулось её живота.
Вера ахнула.
Это был лёд — или что-то, что чувствовалось как лёд. Он скользнул от пупка вверх, к груди, оставляя за собой дорожку мурашек. Вера выгнулась, насколько позволяли верёвки, но лёд не останавливался — обвёл сосок, заставив его затвердеть до боли, потом скользнул ко второму.
— Холодно?
— Да...
— А теперь…
Лёд исчез. Вместо него что-то тёплое — не горячее, просто тёплое — коснулось того же места. Контраст был таким резким, что Вера застонала. Тёплое скользнуло по груди, по животу, спустилось к бёдрам.
— Видишь? — голос Кейроса звучал удовлетворённо. — Тело реагирует острее, когда не знает, чего ждать.
— Да...
— Продолжим.
Снова лед, на этот раз на соске. Вера вскрикнула: от неожиданности, от холода, от остроты ощущения. Лёд кружил вокруг соска, дразнил, заставлял его твердеть ещё сильнее. Потом он внезапно исчез, и вместо него пришли пальцы — грубые, сильные, они сжали сосок, дёрнули, выкрутили.
— Ай! — закричала Вера. — Больно!
— Терпи, — приказал Кейрос. — Терпи, и получишь награду.
Он не отпускал. Дёргал, крутил, сжимал — боль была острой, почти невыносимой, но где-то глубоко под ней зарождалось что-то другое. Жар. Желание.
— Пожалуйста, — выдохнула она.
— Что — пожалуйста?
— Не останавливайся.
— И не собирался.
Он отпустил сосок и вместо этого ударил. Не сильно, но ощутимо — по груди, по животу, по бёдрам. Ладонью, открытой, которая оставляла жгучие следы.